Из-под бинта торчали два черно-синих, обмазанных чем-то желтым, пальца. Указательный, кажется. И средний…
Санитарка закинула на матрас ноги, резко стреляющие где-то в районе голеней.
— Где я? — хрипнул ей сержант.
— В Выползово, солдатик, в тылу. В госпитале. Привезли тебя вчера. В госпитале, ты, милый.
Сержант уставился в некрасивое, рябоватое — как у Сталина! — мелькнула дурацкая мысль — лицо санитарки.
— Как в тылу? А батя? Что с ним?
— Живой твой батя, вчера сразу ему операцию сделали, — зачастила санитарка. — Селезенку удалили и из печени пулю достали. Хорошо все у него… Ещё спляшет у тебя на свадьбе, заместо… — осеклась вдруг санитарка. Потом неуклюже погладила Артема по щеке:
— Вот вас вместе в палате положили, чтоб ты не волновался.
От сердца отлегло. Сержант Шамриков снова посмотрел на отца.
Тот продолжал храпеть, приоткрыв рот.
— Ты тоже поспи, солдатик! — поправила она серое одеяло. А потом встала и пошла к двери. Приоткрыв ее, оглянулась и шепнула:
— Завтра к тебе следователь придёт. Из особого отдела. Ты поспи, не волнуйся, ничего тебе уже не будет…
Сержант ничего не успел ответить, как женщина закрыла дверь.
Он откинулся на подушку, пропахшую чем-то острым, больничным. И снова по рукам и ногам выстрелила жуткая боль.
Он заплакал. Но больше не от боли. От облегчения, что все хорошо. От памяти, что все плохо.
И лишь после этого вытащил руки из под одеяла.
А потом стащил локтями одеяло с ног.
Почему-то, ноги заканчивались чуть ниже колен.
Он с силой зажмурил глаза. Открыл. Снова зажмурил. Потом прикусил язык, чтобы не закричать.
А потом зубами стал развязывать бинты на кистях.
Долго развязывал. Санитарки бинтовали на совесть. Рычал, сплевывая нитки, но развязывал.
А когда снял бинт — увидел, что кистей нет, а там, где они должны быть начинаться — неровные красные, сочащиеся сукровицей свежие, пульсирующие болью швы, стянувшие края обожженной йодом кожи. Кожи, скрывающей под собой неровно опиленные кости ампутированных рук.
Артём замычал от отчаяния и с силой ударил страшными культями по краю кровати. И от боли потерял сознание.
Когда он пришёл в себя, то первым делом увидел сидящего рядом сержанта НКВД, внимательного разглядывающего лицо Артёма…
16
— Да запил я. Достал НЗ и запил. А что мне делать оставалось? Командование бригадами перешло Гринёву, а затем ещё и Латыпов появился. Да ещё не забывайте про комиссаров.
— В каком смысле «не забывайте», Николай Ефимович? — как все немцы, фон Вальдерзее очень четко выделял звук «ч», произнося его как «тч».
— А вот, в прямом, — усмехнулся Тарасов. — Чтобы принять решение по бригаде, необходимо согласовать его с комиссаром. У меня подпись — у него печать. Это ещё не все. Бригадой вроде бы командую я. Так?
— А как же!
— А когда вышел на нас батальон из двести четвертой, то уже и не бригада. Уже оперативное соединение. А потом ещё Латыпов — как координатор. И получается, что соединением командует майор Гринёв. Приказы по бригаде отдаю я. И все это захерить может комиссар Мачихин.
— Только он?
— К счастью, только он. Комиссар двести четвертой вместе со штабом и остальными батальонами не смогли перейти линию фронта. Вот и сами посудите — три командира, один комиссар. И все должны коллективно принять решение. Одно решение. А в ситуации, когда…
Тарасов нервно себя хлопнул по коленям.
— Да! Я самоустранился! Я получил приказ фронта. Приказ! Передать командование Гринёву! А я тогда зачем? Скажи мне, обер-лейтенант, зачем я тогда нужен?
Фон Вальдерзее положил ручку на стол и поднял взгляд на Тарасова:
— То есть вы утверждаете…
— Да ничего я не утверждаю, — подполковник внезапно успокоился и обреченно махнул рукой, поморщившись. А потом засмеялся:
— Тепло у вас тут. Даже муха ожила в избе.
— Где, — непроизвольно оглянулся обер-лейтенант.
— У печки. Так вот… Перед атакой на Добросли я и напился в первый раз Спиртом. Закусывать было нечем, правда. Мне тогда и пары глотков хватило. С голодухи-то…
— Герр подполковник, давайте перейдем к делу, — немец снова взялся за перо. — Как вы считаете, почему ваша бригада не получала необходимого довольствия?
— Вы же делали радиоперехваты, неужели не догадались? — ухмыльнулся Тарасов.
— Меня интересует ваша точка зрения… — сухо сказал обер-лейтенант.
— Все просто… Все очень просто!
Начальник штаба бригады майор Шишкин корпел над картой. Корпел, злясь на себя, на штаб армии, немцев и войну вообще.