После принятия радиограммы из штаба о прибытии полковника Латыпова ждали темноты. Координаторы должны были прыгнуть на парашютах.
И вот уже стремительно темнело. Синее мартовское небо сиреневело, затем чернело, и только красный закат кровавил на западе. «Опять мороз будет» — тоскливо подумал военврач третьего ранга Леонид Живаго. — «Опять помороженные будут. Днем все тает, ночью льдом схватывает. Просушиться бы… Да где? В Малом Опуево только сотню самых тяжелых оставили. А всю ораву только в Демянске можно разместить по домам. А его сначала взять надо. Что там начальство думает?»
Живаго докуривал самокрутку, свернутую из табачной пыли, пополам с прошлогодними листьями. Огонек обжег распухшие пальцы, тогда доктор достал из кармана спички. Взял две палочки и зажал окурочек ими. И снова затянулся.
А из «шёлкового шалаша» вылетел с матом кто-то невысокого роста. В сумерках военврач не разглядел — кто это. Но по голосу догадался — комбриг. И Живаго поспешил удалиться — Тарасов был горяч в гневе.
А потому врач не увидел, что за Тарасовым вышёл Мачихин.
— На, комиссар, читай!
Тарасов сунул Мачихину клочок бумаги:
«Выполнение задачи вы недопустимо затянули. Будете отвечать лично, Тарасов и Мачихин. 19.03.42 Курочкин»
— Мда… — буркнул гигант Мачихин. — Можно подумать мы до этого заочно отвечали…
— Ты, Ильич, подумай, а? Сначала этот придурок прорваться не может, затем шляется неизвестно где, мы людей теряем, скоро уже полбригады поморозится, а теперь мы ещё и затянули? — когда Тарасов кипятился речь его становилась сбивчивой.
— Язык у тебя за головой не поспевает, Ефимыч!
— Расстрелять бы этого Гринёва, к чертовой матери!
Мачихин покачал головой:
— Ох, и кипяток ты Ефимыч, ох, и кипяток… Теперь понимаю, за что тебя арестовали в тридцать восьмом…
Тарасов прищурился и напрягся.
— За язык твой несдержаный, вот за что. Болтал бы меньше, думал бы больше…
— А ты меня, Ильич, не учи и не лечи! И Родина и партия меня простили. И доверили бригаду, и в тыл к немцам послали. А если бы не простили, разве доверили бы? — зло сказал подполковник.
Мачихин успокаивающе похлопал Тарасова по плечу и загудел басом:
— Ишь как ты казенно заговорил-то… Родина простила, партия доверила… Теперь нам это прощение и доверие снова заслужить надо!
— Прости, Ильич… Погорячился… — Тарасов быстро отходил от вспышек гнева, случавшихся с ним все чаще и чаще.
Мачихин только хотел предложить Тарасову вернуться в штаб, как в небо над Невьим Мхом взлётели три красные ракеты. А с севера накатывался неспешный гул тяжелых самолётов.
— Тэбешки! Никак Латыпов со товарищи прибыл? Не ошиблись координатами, надо же!
Тарасов и Мачихин побежали к аэродрому. Если так можно назвать расчищенную полосу в полторы сотни метров шириной и восемьсот метров длиной. Руками, расчищенную, между прочим, помороженными руками саперов, комендачей и всех, остальных, кто боевое дежурство не нес. В том числе, и легкораненые. Сначала раскидали снег, а затем, накинув веревки на бревна, волокли их по взлётно-посадочной полосе, утрамбовывая снег. Адская работа! Зато сейчас «ушки» садятся легко, и даже особо смелые пилоты на «тэбешках» умудряются приземляться на пятачок.
Но сегодня пилоты этих трёх самолётов не рискнули. Два из них снизились до ста метров и вниз полетели грузовые контейнеры, с привязанными оранжевыми лентами. А третий кружил поодаль. Когда транспортники «отбомбились» — третий зашёл чуть выше. И над базой бригады раскрылись три парашюта. Хорошо, что ночь была безветренной…
А через час началось совещание комсостава соединения.
— Доложите обстановку, Тарасов! — с места в карьер взял Латыпов.
— На данный момент бригада потеряла пятьсот девять человек обмороженными ранеными. Из них эвакуации требуют двести тридцать семь человек. Убитых и пропавших без вести около трёхсот…
— Что значит «около», подполковник? У вас, что учет потерь не ведется?
— Точный подсчет пока невозможен, товарищ полковник! Бригада постоянно ведет боевые действия и потери несем ежечасно. И больше всего от холода и голода. Пятьсот раненых было на утро. Сейчас я не могу сказать, сколько из них переживет эту ночь и сколько к ним прибавится к утру.
— Значит вы уже потеряли треть бригады, Тарасов! Бесполезно и бесцельно! Почему не обеспечиваете себя продуктами, как было запланировано штабом фронта? От вас только слезные радиограммы о помощи! У вас тут благородные девицы или советские десантники?