— Конечно, лично я вижу в институте комиссаров — элемент контроля коммунистами над армией, — фон Вальдерзее флегматично жевал бутерброд с ветчиной. — Насколько я понимаю, Сталин так и не доверяет Красной Армии, после процессов тридцатых?
— Это вы, герр обер-лейтенант, у Сталина и спросите…
— Ещё спросим, господин подполковник, ещё спросим…
Тарасов едва сдержал ухмылку:
— Юрген, но вермахт тоже находится под контролем НСДАП? Не так ли?
— Нет. Не так. Конечно, у нас есть политические руководители — они следят за поддержанием национал-социалистического духа, но моей работой из политиков никто не руководит.
— Юрген, вы уверены?
Фон Вальдерзее аж поперхнулся ветчиной:
— Интересно, кто из нас допрашиваемый? Итак, почему ваше военный совет принял решение уйти под Игожево?
Тарасов вздохнул…
Раздавленные неудачей в главном бою все операции, десантники разбредались по своим шалашам. А в штабе шёл горячий спор. Что делать дальше?
Немцы уже обнаружили расположение лагеря — сегодняшняя атака полевого госпиталя подтвердила это. Понятно, что это была разведка боем. Но отсюда следует, что промедление подобно смерти. Необходимо сниматься и уходить. Но куда уходить, имея на руках двести раненых, из которых половина — тяжело? Тащить на себе? КУДА??
— Гринёв! Тварь! Ты, где был, где был? — Тарасов вскочил с берёзовой чурки, заменявшей стул, когда комбриг-двести четыре вошёл в штабной шалаш.
— Подполковник, успокойтесь! — крикнул на него Латыпов.
А Гринёв побледнел и схватился за раненое плечо. Несколько картинно, правда, как показалось Мачихину. Гринёва поддержал его комиссар — Никитин.
— Вы слова подбирайте, Тарасов, — почти крикнул Никитин. — Видите, Георгий Захарович ранен!
Гринёв, поморщившись, сел за дощатый стол. Потом он погладил себя по плечу и бесцветным голосом начал:
— Бригада попала на замаскированные огневые точки — вкопанные танки. И кинжальный фланговый огонь крупнокалиберных пулемётов…
— Положить десантников за зря? Увольте! — рявкнул на Тарасова Никитин.
— Была бы моя воля — уволил бы в расход, товарищ полковой комиссар! Доклады тут не надо докладывать. Надо приказы выполнять!
— Спокойно, подполковник. Все же двести четвертая имеет боевой опыт — и Болград с Кагулом в Молдавии, и бои с белофиннами в составе Пятнадцатой армии, — остановил Тарасова Латыпов.
— А эти тут причем? — презрительно кивнул в сторону Гринёва и Никитина Тарасов. — Они, что были там?
— Ефимыч, спокойнее… — шепнул ему Мачихин.
А дневальный подбросил ещё одну охапочку дров в печку-чугунку. Она защелкала, затрещала, и чайник снова забурлил кипятком.
— Ещё раз говорю! — встал Латыпов. — Полеты будем разбирать дома. Давайте решать. Что. Делать. Дальше.
Полковник раздельно, почти по слогам, произнес последние слова:
— Шишкин, доложите обстановку.
— Южный берег реки Явонь немцами сильно укреплен. Дзоты. Закопаны танки. Окопы в полный профиль. Вдоль берега дорога Демянск-Старая Русса. По дороге курсируют бронетранспортеры. В Лесистых участках — дозоры по пять-семь солдат. Саму дорогу постоянно чистят мирные жители из Демянска, Доброслей, Игожево и других населенных пунктов. Разведка обнаружила, что в Игожево расположен штаб восемьдесят девятого полка и семьсот седьмого штрафного батальона. И какой-то генерал…
— Это когда Малеев там генерала обнаружил? — удивился Латыпов.
— Позавчера ещё, товарищ полковник! — ответил майор Шишкин. — Лежали в засаде, наблюдали как старик в штанах с лампасами зарядку делал. Взяли ефрейтора из дозора, но тот помер случайно, прежде чем о генерале рассказал.
— Случайно? — засмеялись командиры.
— Перестарались, — буркнул начштаба. — Виновные наказаны.
— Как? — спросил Латыпов.
— Трое суток гауптической вахты с отсрочкой приговора до окончания операции, — продолжил Шишкин. — В Демянске же, как минимум два батальона пехоты, плюс полк СС дивизии «Мертвая голова», плюс шесть батарей ПВО у аэродрома… Считаю целесообразным выступать на Игожево.
«Если идем под Игожево — это шанс Гринёву отвертеться от ответственности…» — подумал Мачихин и посмотрел на своего комбрига.
— Демянск нам сейчас не взять, — внезапно сказал Тарасов. — Моральный дух в бригаде — ниже бруствера. Голодные, истощенные, ни одного полноценного победного боя. И вот ещё… Что штаб фронта скажет по поводу изменения плана?
— Самодеятельности не будет, — отрезал Латыпов.