— На каком участке фронта, покажите, — фон Вальдерзее пододвинул Тарасову большую карту.
— Вот здесь, — ткнул подполковник карандашом. — Мы должны были ударить одновременно с группой генерала Ксенофонтова. Впрочем, до этих мест ещё надо было добраться. А началась оттепель. Снег превратился в жидкую кашу. Шагнешь с лыж в сторону — и полные валенки воды. И. по прежнему, не хватало продуктов.
— Как осуществляли эвакуацию раненых? Вы же не могли прорваться на старую базу под Опуево?
— Господин обер-лейтенант… Честное слово, я плохо сейчас понимаю как лётчикам это удавалось. «У-два» садились на поляны, просеки, разбивались некоторые, конечно. Но большинство взлетали.
— Но ведь грузоподьемность ваших «швейных машинок» очень мала! — воскликнул немец.
— Да. Один самолёт поднимал двоих в кабине и двоих в грузовых люльках под крыльями. Долго ждать мы не могли, но и бросить раненых тоже не могли. Поэтому им обустроили лагерь на болоте Гладком. Там же соорудили и взлётно-посадочную полосу. Сами же двинулись на юг, в сторону линии фронта…
— Ильич, передай там… — Тарасов замялся, держа за руку тяжелораненого комиссара бригады.
Что передать? Разве можно передать словами то, что они здесь пережили и все ещё переживают?
Курочкину и Ватутину нет дела до осунувшихся, почерневших, изголодавшихся десантников. Им главное — выполнение задачи.
— Передай, что бригада держится и продолжает выполнение боевой задачи.
Мачихин осторожно кивнул, а потом что-то прошептал. Тарасов не расслышал — рядом урчала мотором «уточка». Подполковник наклонился к комиссару, лежавшему на волокуше.
— Гринёв… — расслышал он одно слово.
— Нет, Ильич. Не нашёлся. Мы отправили поисковые группы, но пока безрезультатно. А найдется — лично пристрелю. И товарищ Гриншпун мне поможет. Так, особист?
Особист молча кивнул.
— Товарищи командиры! Давайте быстрее! Мне ещё пару рейсов надо бы сделать! — подошёл высокий усатый лётчик.
Тарасов присмотрелся:
— Лейтенант? Видел тебя, вроде?
— Так точно, товарищ подполковник. Я вас на Невьем Мху нашёл. Помните? Зиганшин моя фамилия. Вы меня тогда чаем угощали. Брусничным.
— Зовут-то тебя как, лейтенант?
— Сергеем, товарищ подполковник.
— Сережа… Ты уж аккуратнее комиссара доставь. Постарайся, — Тарасов положил здоровую руку на плечо лейтенанту.
— Не буду я стараться, товарищ подполковник. Когда стараешься — не получается. Надо — значит, надо. Доставлю, не волнуйтесь. А потом за вами прилечу.
— Что значит за мной? — удивился Тарасов.
— Ну, вы же тоже ранены. — показал лётчик на перевязанную руку комбрига.
Тарасов отмахнулся:
— Ерунда! Пуля насквозь прошла. Кость не задета, нервы с сосудами тоже. Царапина!
Лётчик замялся:
— А другой подполковник сказал, что есть приказ комфронта, что всех раненых командиров эвакуировать в первую очередь. Даже легкораненых.
Тарасов переглянулся с Гриншпуном:
— Какой подполковник?
— Да я перед вылетом его видел…
— Где?! — почти одновременно крикнули особист и командир бригады.
— На базе! Пока самолёт загружали продуктами, я в курилке торчал. И тут смотрю, сверхсрочник садится…
— Кто? — не понял Гриншпун.
— Ой, простите… «Р-5», самолёт такой. Мы его «сверхсрочником» называем. Сильно стар, дедушка. Но летает. Я узнать пошёл у лётчика — что там да как. А оттуда бойца выгружают. Он на всех матом ругается, шипит — особенно, когда рукой пошевелит. Потребовал срочно ко врачу, а потом в штаб фронта его доставить. Назвался подполковником… Как же его…
— Гринёвым? — воскликнул Тарасов, играя желваками.
— Точно. Гринёв. Вот он и сказал про приказ. Товарищи командиры… Мне лететь пора…
— Грузите комиссара! — приказал Тарасов своим бойцам. — А ты, лейтенант, вот что передай — я эвакуироваться не буду. Выйду, как планировалось. Вместе с бригадой.
лётчик пожал плечами:
— Настаивать не буду. Мое дело маленькое, я ведь просто извозчик…
— Ну вот, извозчик — запрягай свою кобылу и вперёд!
Тарасов снова наклонился к Мачихину:
— Удачи, Ильич!
Потом осторожно пожал ему кончики пальцев.
Потом отошёл в сторону, кивнув Гриншпуну:
— Дезертировал Гринёв? Как думаешь, особист?
— Формально — нет, фактически… — Гриншпун почесал свой горбатый, еврейский нос.
— А меня сейчас формальности не интересуют, — отрезал командир бригады. — Тарасов сбежал? Нет! А Гринев? Да! Сбежал! Какие могут быть оправдания? А давай, уполномоченный, и я дезертирую! Тьфу! Эвакуируюсь! Кто людьми командовать будет?