Тарасов замолчал, глядя на курящего обер-лейтенанта.
Тот помолчал и не выдержал первым:
— И?
— Мы не смогли выйти к назначенному времени на линию атаки.
— Почему? — обер-лейтенант прекрасно знал причину, но хотел ее услышать от подполковника Тарасова.
— Почему, почему… Бригаду обложили.
— Мы?
— Вы. Егеря и СС. Обложили так, что мы с трудом прорвались из кольца.
— Понятно… — фон Вальдерзее тяжело потянулся. — На это мы и рассчитывали, герр Тарасов. Жаль, что не просчитали ваш фанатизм.
— Не понял? — удивился подполковник.
— По всем нормальным законам войны вы должны были давно сдаться. Но не сдались даже тогда, когда ваш лагерь эсэсовцы простреливали насквозь.
Тарасов пожал плечами:
— Это наша загадочная русская душа, господин обер-лейтенант.
Фон Вальдерзее скептически усмехнулся. А Тарасов потер заживающую руку…
— Терпите, товарищ подполковник… ещё минуточку… — военврач третьего ранга Леонид Живаго мочил бинт и тихонечко отдирал слой за слоем.
Делать этого было нельзя по всем санитарным нормам — рану нельзя мочить. Тем более, талой, только что растопленной на костре водой. Инфекция и все такое… Полшага до заражения.
А что делать, если бинтов нет уже как три дня, а рану перебинтовать надо?
— Терпите, товарищ подполковник…
Тарасов тихо заматерился, когда санинструктор стал аккуратно отдирать кусочки ватного тампона от раны.
— Сейчас… Сейчас… — медик густо сыпанул стрептоцидом на место раны и снова стал бинтовать, смахнув выступившую сукровицу кусочком какой-то тряпки.
— Чистая, товарищ подполковник, не волнуйтесь, я ее каждый день кипячу и в котелок прячу! — успокаивающе сказал санинструктор.
— А жрешь откуда? — грубо, сквозь слезы сказал Тарасов.
— Да я уж три дня не жрал, — не волнуйтесь! — машинально ответил тот. — Вот! Все готово!
Повязка снова легла на плечо. Сухим и относительно белым на рану. Заскорузлым сбоку.
— Вы ей старайтесь не шевелить, товарищ командир, заживет быстрее. А ещё вот что… Вы это… Как по-лёгонькому пойдете, зовите меня. Я компресс из мочи сделаю, заживет как на собаке! Лучшее средство, ей-Богу!
— Прорвемся, — перебил его Тарасов и натянул поверх гимнастёрки свитер. — Обойдемся пока без твоих народных средств. Остальных так же лечишь?
Медик вздохнул:
— А больше уже нечем, товарищ подполковник! Когда уже подброс будет? А?
Тарасов молча посмотрел в глаза санинструктору, а потом, все так же морщась, сунул раненую руку в полушубок.
— Остальные как? — спросил он медика.
— Плохо, товарищ подполковник. Медикаменты нужны. А ещё лучше — эвакуация.
Потом подошёл чуть ближе и сказал уже шёпотом:
— Самоубийства начались, товарищ подполковник! Тяжелые стреляться начали…
На лице Тарасова заиграли желваки.
Но ответить он не успел. Воздух зашипел, а потом снег взорвался черно-бело-красными фонтанами.
— Немцы! — закричали сразу со всех сторон.
— Твою же мать… — ругнулся Тарасов и пополз к временному штабному шалашу, в котором сейчас заседал начальник штаба с командиром разведроты и начальником особого отдела.
Немцы били по большой поляне из своих батальонных миномётов, не жалея боеприпасов.
Тарасов перебегал с место на место, громко матеря и разведку, и боевое охранение. Фрицы опять подобрались незаметно и стали бить по расположившейся на дневке бригаде. После ряда стычек они уже не рисковали идти в прямую атаку, швыряя смерть из миномётов.
До шалаша осталось уже метров двадцать, как оттуда выскочил Гриншпун и помчался к Тарасову. Один раз разрыв почти накрыл его, но особист умудрился выскочить из него здоровым и невредимым.
— Вот же, сволочное твоё счастье еврейское… — ругнулся на него Тарасов, когда тот упал рядом с подполковником.
— Ефимыч, — заорал Гриншпун на ухо командиру. — Ефимыч, бригаду поднимай! Положат здесь к чертям собачьим!
— Не ори, не глухой, — зло ответил тот и снова пригнул голову. Очередной разрыв осыпал их обоих мокрой землей. — Что там Шишкин надумал?
Гриншпун не успел ответить. Он навалился на Тарасова прикрывая его ещё одного разрыва. Подполковник сдавленно заорал:
— Да слезь ты с меня! Озверел совсем без бабы, что ли?
— Шишкин…
Грохот миномётного обстрела становился все больше. Свист и грохот. Грохот и свист. Причем, свист страшнее. От миномёта не понятно — куда упадет мина. Каждая кажется твоей.
— Да слезь ты, — яростно спихнул особиста с себя Тарасов.