Дьявольский визг мин разрывал раны полыней. Кто-то подскальзывался и падал в эти раны, кого-то вытаскивали, кто-то уходил под тяжелый лед.
Тарасов, все же, добежал до крутого берега. Остановился. Оглядел реку, усеянную телами бойцов. Его бойцов. И стал карабкаться наверх.
— Держите, товарищ подполковник, — закричал ему сверху какой-то десантник. Лицо знакомое, а вот на имена у Тарасова всегда была плохая память. Как и на даты. Боец протянул ему винтовки со свисающим вниз ремнем. Подполковник схватился за него. ещё мгновение и… Тарасов выбрался на верх обрыва.
— Бежимте, товарищ подполковник, — неистребимым вятским акцентом проорал через грохот боя — почти лицом к лицу — боец.
— Ага… — выдохнул Тарасов.
И рядом вдруг рявкнул разрыв немецкой миномётки. Парень ойкнул и стал заваливаться на снег, схватившись за бок.
Тарасов подхватил его подмышки и потащил было в сторону наших позиций, но вдруг упал, схваченный кем-то за ногу.
— Товарищ, командир, товарищ командир! Там, кажись, Латыпова убило!
Полыгалов махал руками подполковнику, наполовину вылезши на берег.
Тарасов матюгнулся и рявкнул на адьютанта:
— Тащи бойца! Я сейчас!
— Не могу, не могу, товарищ подполковник, я вас бросить, — испуганно замотал головой Полыгалов.
— Млять… — подполковник обернулся. — Эй, живой?
Лежащий рядом десантник не шевелился.
— Ммать… А ну, стой! — Тарасов рявкнул на пробегавшего мимо бойца. Тот незамедлительно рухнул наземь.
— Тащи парня, — коротко приказал комбриг и стал спускаться обратно к реке.
А у обрыва столпилась небольшая кучка уцелевших командиров и комиссаров бригады. Во главе с Гриншпуном. Они жались под разрывами и очередями над бездыханным телом полковника Латыпова.
— Что стоим, кого ждем? Вытаскивайте его к чертовой матери отсюда! — заорал на растерявшихся командиров Тарасов. — Гриншпун, обеспечивай!
Особист тут же неразборчиво что-то крикнул, и его бойцы — из особого отдела — принялись снимать с себя ремни и обвязывать ими тело координатора фронта.
— Да быстрее, быстрее! Шевелитесь!
Тарасов видел, как Латыпова затаскивают на обрывистый берег, дождался, когда оттуда сверху кивнет ему Гриншпун, а потом уже стал сам, с помощью Полыгалова, снова карабкаться наверх.
Почему-то он запомнил коричневую, всю в дырочках землю, пахнущую весной. И маленькую зелёную травиночку, пережившую первую военную зиму. Удара по голове он не заметил, он в этот момент, почему-то, захотел коснуться это травиночки губами. Почему-то эта травиночка вдруг улыбнулась ему Надиной улыбкой и замахала пухленькой ручкой дочери, потом все закружилось, потерялось, небо поменялось местами с заснеженной землей, потом опять поменялось, потом ещё раз, потом все это куда-то поехало, мелькнуло лицо Полыгаева с широко раззявленным ртом, потом исчезло и оно и все потемнело. Но Тарасов не сдавался темноте. Он помнил, что его ждет жена и дочка, что ему надо вернуться. Надо и все. Он приподнялся, стирая рукой кровь с правой щеки, и пополз на четвереньках домой. Полз долго, пока не уткнулся страшно болящей головой в какую-то стену. Изо рта текла густая слюна, стена кружилась, превращая мир в тюрьму, но он пополз по этой стене куда-то вверх, на встречу удаляющемуся куда-то грохоту. Он хватался за мороженые комья кладбищем пахнущей земли и полз, полз наверх из могилы домой. Он сползал вниз — стена не пускала — но снова полз. А вот и травинка. Здравствуй, Надя. Я вернулся…
А потом его вдруг швырнуло, перевернуло, ощупало, а потом понесло, разламывая седое небо чужими голосами…
Во главе стаи бежал крупный волк. Рядом с ним неслась волчица. Неслась уверенно, как будто это место было предназначено для нее. Вожак не рычал и не огрызался на нее, когда случайный прыжок выносил ее вперёд. Более того, он был очень расположен к ней и, потому, старался бежать с ней рядом. Волчице, напротив, это не нравилось. Она рычала и скалила зубы, когда он слишком близко приближался к ней. Иногда даже кусала его за плечо. Но вожак не показывал злобы, а только неуклюже отскакивал в сторону, прижимая уши. Начинался древний танец волков. И волк, и волчица знали, что скоро их брачная песня взлетит к небу. Но прежде, вожаку надо доказать, что он дерзок и смел, что готов ради волчицы порвать глотку любому, кто покуситься на самку. Судьба такая у самцов — быть в почёте, когда ты можешь для своей самки все.
А в этом году потомство будет сильное. Зима была хоть и холодная, но сытная. Даже охотиться не надо было. Мясо было везде. Разве только когда надоедала падаль, тогда сытые ленивые волки гоняли зайцев. Просто из забавы. Правда, приходилось быть настороже. Небо и земля порой грохотали так, что волки неслись прочь, скуля как щенки. Но потом вожак выучил урок — там где грохочет сильнее всего, потом много свежего мяса. Порой ещё тёплого, парящего кровью.