Довольная своей задумкой, я кладу листок с ручкой на обеденный стол и, улыбнувшись, нажимаю кнопку звонка.
***
Прекрасное настроение не покидает меня всё утро: солнце пробивается сквозь еловые ветки, пока я бреду по роще к своему домику. Аромат хвои сопровождает меня — днём роща выглядит куда дружелюбнее, чем ночью.
Дома я готовлю завтрак для себя: омлет с помидорами и растворимый кофе. Долго не задерживаюсь, спешу в поместье, чтобы расписать обеденное меню.
Ярослав, наверное, уже позавтракал…, а мне не терпится узнать, оценил ли он мои старания на этот раз.
Тарелки уже убраны с обеденного стола. Клара, или кто-то из прислуги, должно быть, заходили после завтрака. На белоснежной скатерти лежит жёлтый листок с моим почерком и контурами звёзд.
Холод забирается под кожу, когда я вижу рейтинг приготовленных мной блюд:
Шакшука с томатами и зирой — ★★☆☆☆ (2 звезды)
Тосты с трюфельной пастой — ★☆☆☆☆ (1 звезда)
Чай с еловыми шишками — ★★☆☆☆ (2 звезды)
Так низко мои старания ещё никто не оценивал. Даже суровый шеф Штайн, с которым я проходила огонь, воду и аврал на кухне, был ко мне благосклоннее.
Я перечитываю листок с аккуратными звёздочками снова и снова.
Одна звезда за тосты? Как такое возможно? Ведь я использовала идеально поджаренную чиабатту, тёплую трюфельную пасту с белыми грибами и кусочками грецкого ореха.
Что я упустила? Может, трюфельная паста испортилась?
Я подбегаю к холодильнику, достаю банку, остриём ножа снимаю немного пасты и слизываю с кончика. Она тает на языке, словно сливочное масло, и совсем не горчит.
Ногти впиваются в ладони, а ноги уносят меня прочь. Сначала нарезаю круги по кухне, потом я захожу в гостиную, затем в холл.
Застываю у лестницы, ведущей на второй этаж. Сейчас бы ворваться в кабинет Ярослава и всё ему предъявить.
Делаю два шага по лестнице, а затем быстро спускаюсь. Стас предупреждал, что подниматься наверх запрещено. Если я устрою Ярославу скандал, он точно меня уволит. Зачем держать истеричку, которая ещё и готовит невкусно?
Хочется выть от обиды, но я сдерживаюсь. Ноги несут меня по запутанным коридорам поместья.
Бесцельное хождение длится недолго — я вспоминаю о Кларе. Может, она подскажет, что нравится Ярославу. Клара работает дольше меня и должна лучше его знать.
Я спускаюсь в подвал, где находится прачечная — никого. Возвращаюсь наверх. Снова брожу по холлу, так никого и не встречая.
Перед входом в столовую я замечаю дубовую дверь с изящной ручкой, покрытой золотом. Вдруг Клара убирается там?
Холодный воздух щекочет горло, пальцы чешутся в предвкушении, а в груди свербит. Что, если я действительно нарушаю правила, вместо того чтобы заниматься делом — готовить обед?
Позолоченная ручка поддаётся под моим нажимом, и дубовая дверь открывается, впуская меня в комнату, от которой захватывает дух.
Это не библиотека, а музей. Потолок расписан фресками с выцветшими, едва различимыми библейскими сюжетами. Вместо стен — стеллажи, тянущиеся вверх до самого свода.
Металлическая лестница ведёт к верхнему ярусу, а внизу деревянные лесенки, приставленные к полкам. Сотни корешков сгруппированы по сериям: коллекционная классика, фантастика, поэзия, книги на языке оригинала.
В центре стоит белый рояль, освящённый потоком солнечных лучей, что проходят через витражные окна.
Паркетный пол прикрывает ковёр с витиеватыми узорами, похожими на лесную чащу. Из дальней стены вырастает камин с широким каменным порталом, а над ним гобелен: сцена с танцующими фигурами, то ли античные боги, то ли герои баллады.
Если бы моя жизнь была любовным романом, герои непременно читали бы здесь, у камина, обсуждая книги за бокалом вина, а в перерывах страстно целовались.
Голова кружится от тайной сокровищницы, в которую я случайно забрела. Присаживаюсь в глубокое кресло. На столике рядом лежит книга в синем переплёте. Я провожу пальцами по силуэту мужчины, револьверу, моноклю и перу, по выпуклым буквам: «Евгений Онегин».
Я перечитывала этот роман десятки раз.
Все девчонки обычно мечтали оказаться на месте Татьяны, а я завидовала Ольге. Она была красивой, ей восхищались, за неё сражались на дуэли. Это и был предел моих подростковых мечтаний.
После четырнадцати, когда одноклассницы полнели разве что в груди, моё тело вытягивалось в длину, а грудь никак не хотела увеличиваться.