Шорена замолчала.
— Да, дорогая, судьба ездит по миру на арбе, и как бы ни спешил человек, она все же его нагонит, — проговорил Арсакидзе.
— Да, Ута, ты прав, судьба ездит на арбе. И я решила покориться, хотя маленькая надежда еще живет во мне. Гиршела прогнали санатлойские блохи. Может быть, на Георгия обрушились вчера потолки его дворца в Уплисцихе. Я слышала от пожилых людей, что Уплис-цихский дворец однажды обваливался. Подавленной и беспомощной казалась в эту минуту Шорена.
«Поеду с ней в Кветари, укрою ее в горах на некоторое время, а потом тайком перевезу в Лазистан, — подумал Арсакидзе, но вспомнил слово, данное Георгию. — Да и Светицховели еще не совсем окончен!»
Он пришпорил коня, чтоб отогнать от себя эти мысли. Молча ехал Арсакидзе по крутой тропинке, размышляя о смелости самца-оленя, похитившего Небиеру.
XLVIX
Шесть всадников мчались на конях к замку Корса-тевела. Добрались до узких тропинок, где быстрая езда стала невозможной.
Молочные братья Чиабера спешили на свадьбу, но Бокай торопился по другой причине и потому не жалел своего серого в яблоках жеребца.
Младших братьев радовал предстоящий пир на свадьбе Тохаисдзе и Каты. Братья были хорошими певцами, а самый младший из них, Цой, к тому же прекрасно играл на пандури и напевал сочиненные им самим стихи.
Когда пылкий Бокай подскакал к первой башне, стража открыла ему ворота. Он ловко соскочил с коня и, прихрамывая, направился к главной крепости. Все пять братьев последовали его примеру. Они тоже прихрамывали при ходьбе, так как от долгой езды верхом у них онемели ноги.
Во дворе крепости горели костры. На них жарились быки и коровы; слуги вертели шомпола, оглядывались на вновь прибывших гостей.
Со ступенек главной крепости быстро спустился Тохаисдзе, бросился к Бокаю, приложился к его правому плечу, затем точно так же поздоровался и с остальными братьями. Бокая отозвал Тохаисдзе в сторону, под дуб.
Из башенной щели видела Ката, как они присели под деревом и долго шептались. Тохаисдзе поднялся по ступеням лестницы в дом и вызвал Мамамзе. Бокай поцеловал Мамамзе в правое плечо, потом огромными ручищами схватил лежавший тут же камень, поднял его и бросил под дерево. Мамамзе сел на камень. Бокай присел около него на корточки, и они продолжали шептаться.
— И с ней только один дьякон Знаура? — громко спросил у Бокая Мамамзе.
Нет, с ней еще какой-то мужчина в пховской чохе. Смуглый? Нет, русый. Я бы сказал, даже рыжеватый. Высокий? Нет, среднего роста.
Наверное, Арсакидзе, — заметил Мамамзе.
Без сомнения, Арсакидзе, — подтвердил и Тохаисдзе.
— Свяжите всех троих и доставьте сюда. Говорят, дочь Колонкелидзе влюблена в своего молочного брата. Я ей покажу, как надлежит невесте оплакивать Чиабера! Брошу ее в темницу, чтобы забыла навеки о солнечных лучах! — твердо произнес Мамамзе.
— А царь Георгий? — заикаясь, спросил Бокай.
— Вот что, Бокай, в бою мой обычай таков: всегда первым нападать на врага. Царь Георгий все равно не простит нам женитьбы Тохаисдзе на Кате. А кроме того, это будет поводом для мщения за кровь Чиабера! — добавил Мамамзе и взглянул на Тохаисдзе.
L
До Черной Арагвы было еще далеко. Лошадь Знау-ры устала, он шел за нею пешим, подгонял плетью и бранил изо всех сил.
Как ни старался Арсакидзе, он не мог рассеять плохого настроения Шорены. Чем ближе подъезжали к Пхо-ви, тем нетерпеливей становилась Шорена.
Дьякон и его кляча задерживали их. Подвешенная вверх ногами к его поясу тетерка боролась со смертью. Иногда ремень ослабевал, и тогда дьякон садился на корточки и крепче затягивал узел, браня нещадно свою жертву.
Шорена останавливала лошадь и нетерпеливо оглядывалась на Знауру. Она даже сказала Арсакидзе: — Давай оставим Знауру! Поедем вдвоем!
Но они не знали дороги. Гору объехали с севера. Дальше дорога была размыта, и они продолжали путь ущельем, заваленным громадными валунами, которые доходили лошадям до живота. За ущельем по склону горы шли крутые тропинки. Теперь Шорена и Арсакидзе ехали шагом.
Вдруг воздух рассек свист плети, и они услышали за собой гиканье. Преследователи посадили Знауру на лошадь, и двое всадников били нещадно плетью по кляче и седоку. Арсакидзе повернул коня и снял с плеча лук.
Перед ним был Бокай.
— Сдавайтесь! -крикнул Бокай.
Арсакидзе пустил в него стрелу. Бокай занес меч, но промахнулся и ранил лошадь Арсакидзе. На узенькой тропинке аланы едва сдерживали своих жеребцов. Меж ними болтался Знаура на своей кляче, затрудняя им нападение. Шорена пустила в Бокая стрелу. Тот повис на лошади, которая понесла его дальше, и он руками заметал по дороге пыль. Арсакидзе соскочил с коня и укрылся за ним,
Двое братьев Бокая промчались мимо, размахивая мечами. Они убили лошадь Арсакидзе и поскакали вслед за Бокаем. С двумя другими сцепился Знаура. Дьякон размахивал мечом, как палкой.
Шорена грудью коня наскочила на Авария, но всадник уклонился от схватки с женщиной. Он замахнулся мечом на Арсакидзе, но Арсакидзе, уже раненный в ногу, встретил его мечом и отрубил ему кисть правой руки.
Дочь Колонкелидзе преградила конем путь Зазаю. Юноша схватил ее за руку, но кони обоих вздор гнули и шарахнулись в сторону. Алан пронесся мимо Арсакидзе, занес меч, но промахнулся и не сдержал вовремя коня.
Знаура, пользуясь сумятицей, удрал от Цоя и поскакал вслед за Шореной.
Цой ринулся на Арсакидзе. Лаз отразил удар, но острие вражьего меча ранило его в левое плечо. Арсакидзе зашатался и упал со скалы в овраг. Цой резко гикнул, спрыгнул с коня, но не знал, куда привязать его; наконец сообразил и привязал к поводу убитой лошади. Но он не решался спуститься в овраг, да и жаль было ему раненого храбреца. Он вскочил на коня и помчался вслед за братьями.
Долго катился вниз дважды раненный Арсакидзе, хватался руками за ветки кустарников, пока не очутился наконец на дне оврага. Некоторое время он лежал оглушенный. Потом встал, расстегнул чоху, снял рубаху, мечом изрезал ее и с трудом перевязал плечо и ногу. Опираясь на меч, он выбрался на тропинку. Прислушался. Где-то одиноко взывал филин, да в кустах жалобно стонал глухарь.
«Встречусь с аланами и буду биться не на жизнь, а на смерть», — подумал Арсакидзе.
Папаха Знауры и мертвая тетерка валялись на тропинке. Он шел, опираясь на меч, хромал и, сам жаждущий крови, исходил кровью.
Вдруг послышался, конский топот. Спрятавшись в кустах боярышника, он ждал врага с обнаженным мечом.
Сумерки спускались в ущелье, на западе рдели облака. Трое всадников ехали по спуску. Они вели в поводу двух лошадей. Пригляделся: копьеносцы! Они не походили на аланов. У Бокая и его братьев не было пик.
Арсакидзе услышал грузинскую речь. Опираясь на меч, он вышел из засады и преградил путникам дорогу.
— За ущельем видели нескольких всадников, ехавших шагом к замку Корсатевела. Трое из них несли покойника, а двое держали девушку, которая кричала и отбивалась от них. За ними бежал лысый старик без шапки, — рассказывали они.
Копьеносцы оказались воинами из крепости Ларгвиси.
Они узнали царского зодчего, посадили его на коня и помчались в Мцхету.
LI
Вспышка чумы утихла.
Царь Георгий вернулся в Мцхету. Звиад приказал принести во дворец на носилках главного зодчего. Его расспросили подробно обо всем. Было ясно, что дерзкий поступок Мамамзе был вызовом на войну.
В то же утро послали скорохода к владетелю Квелисцихе. Вечером царь созвал совет. Единодушно решили через неделю отправить войско в Корсатевелу и разрушить крепость до основания, чтобы даже и памяти не осталось от семейства Мамамзе.