Вот ведь гадство! Укатает ведь он мне их, всех до одного! И это счастье мое, что тут только гости. Весь рабочий состав, в лице работников театра, костюмеров, гримеров и прочих – свои, местные, от принимающей стороны – в этих шабашах не учувствуют. Знают, чем заканчивается и что завтра им брать весь удар на себя. Поначалу я серьезно посчитала это такой формой бытового шовинизма. А теперь только радуюсь. И сама тут задерживаться не собираюсь. Дочитаю только сцену казни Кориолана – и в гостиницу.
Бесстыдный лжец, ты гневом переполнил
Мне сердце. Я мальчишка? Ах ты раб! -
Отцы, простите. Вынужден впервые
Я так браниться. Пусть собаку эту
Ваш суд, отцы, изобличит во лжи,
Чтобы клеветнику, чье тело будет
Носить до смерти след моих ударов,
Его признанье вбило в глотку ложь.
Вот он – стоит, гордо вскинув свою красивую голову. Страха нет в его глазах, один вызов: попробуй, подойди!
Меня рубите, вольски, на куски!
Мужи и юноши, мечи омойте
В моей крови! Мальчишка! Лживый пес!
Коль летописи ваши пишут правду,
То вы прочтете там, что в Кориолы
Я вторгся, как орел на голубятню,
Гоня перед собой дружины ваши.
Я это совершил один. Мальчишка!
Глаза опять на мокром месте, потому что я вижу – его лицо. Оскал, грубый, вызывающий и это нахальное великолепие, от которого запросто можно ослепнуть.
О, как я хотел бы,
Чтоб семь таких Авфидиев, как он,
И весь их род пришли отведать этой
Безгрешной стали!
Последние его слова. Потом только кровь, опять. Вся эта книга – как истинная елизаветинская пьеса – пропиталась кровью. Выныриваю, как из жуткой трясины, с удивлением наблюдая, как мягко, почти интимно горит свет, как ярко звучат голоса.
А за окнами опускаются тягучие, сиреневые сумерки. И люди, веселые, расслабленные, хорошенько уже разогретые – шумят. Слышно смех через приоткрытую дверь – и мне отчаянно хочется скинуть с себя эти дурацкие доспехи и пойти к ним, поучаствовать в этой, бьющей радужным ключом, жизни.
Хлопают пробки, кто-то свистит, кто-то чертыхается. Все они – прекрасные, невероятно талантливые – хватают через край, оттягиваются, забыв, кажется обо всем на свете. Гогочут, кричат. Едва слышно голос Ральфа, на заднем фоне звучит музыка – весь праздничный гул забирается мне в голову, тянет туда, сжимает в своих тисках.
Я откладываю книгу – перед глазами окровавленный полководец Гай Марций Кориолан – подхожу к двери. И застываю. Потому что там, посреди всего этого – Уилл. И ему тоже весело, он – плоть от плоти этого вечера. Потрясающе ведь, как он умудряется сливаться с атмосферой, как пропитывается ею и пропитывает ее собой. Танцует, плавно двигает узкими бедрами, хлопает в ладоши – и мое сердце банально, но на полном серьезе, пропускает удар. И в который раз я говорю себе: до чего же он, просто противозаконно, сумасшедше прекрасен. И эта шея: хочу исследовать ее, пройти весь этот порочный путь губами, от ключиц, до кромки волос. Правду говорят: некоторым довольно и шеи, чтобы свести с ума. А когда оно все в одном, с одним – как тогда быть?
Увожу себя в тень комнаты. Достаточно на сегодня – так я решаю. Но реальность, бессердечная сука, думает иначе. Потому что в наступившей вдруг тишине Уилл берет гитару – из своей спасительной тьмы я вижу, как он тянется за ней. И я не могу не вернуться на свой наблюдательный пост, не могу не выйти из сумрака. Я выключаю свет – и меня не видно с улицы, не видно, как я буквально припала к окну, в попытке уловить твой веселый взгляд. Слышно и видно мне достаточно, чтоб прямо тут, не сходя с места, начать терять себя.
– Что же вам спеть? – Уильям лукаво оглядывается по сторонам и улыбается, наверное, самой своей обаятельной улыбкой.
В гуле голосов ты вылавливаешь ровно ту же фразу, что и я, то же предложение:
– «Будь со мной», – ты киваешь в ответ.
***
Тонкие пальцы легко играют немудреный, какой-то дворовой бой песни. Притопывает ногой для ритма, легонько, зачаровывая, покачиваясь из стороны в сторону. Без распевки ты не сразу попадаешь в ноты, мило смущенно улыбаешься, откашливаешься. Проводишь взглядом по толпе, что собралась вокруг, извиняешься. Но ноты все никак не хотят браться, ты сбиваешься, берешь на пробу еще строчку, входишь в ритм. И дальше уже поешь, не напрягаясь, легко – ровно до припева. И это твое сильное, напряженное, хриплое на разрыв, такое неожиданное: