— Что ж, — произнёс он тем же бархатным голосом, который теперь звучал как окончательный, незыблемый приговор. — Я бессмертен, Лана.
*****
Память, которую он пытался сжечь столетиями, нахлынула вновь, принося с собой невыносимую горечь утрат, знакомое ощущение пустоты, которое не могли заполнить ни столетия, ни кровь, ни власть. Он стоял, словно изваяние, посреди своей огромной, пустой залы, где тени казались более живыми, чем он сам. Его тело, веками несущее на себе отпечатки бесчисленных ран – как физических, так и тех, что остались на душе – казалось, ныло в преддверии знакомой, осязаемой пустоты, которая всегда следовала за вспышками ярости.
Он помнил этот момент с такой жуткой, осязаемой ясностью, будто это было вчера, а не сотни лет назад. Замок Летуса, чёрный зуб, впившийся в самое сердце мира, был объят пламенем. Не чистым, божественным пламенем, а яростным, пожирающим, нечистым огнём, который Январь вызвал сам, в приступе всепоглощающей ненависти. Он готовился к пустоте — самому желанному, но недостижимому концу. Ведь вампиры не умирают. Они не оставляют пепла, не рассеиваются в прах. Они просто… стираются. Исчезают из ткани бытия, как он сам когда-то был стёрт из жизни, когда-то был когда-то жив.
Летус, его создатель, первородный, стоял перед ним невозмутимо, словно сама смерть, облаченная в человеческий облик. Его черты, обычно холодные, как мрамор, теперь горели безмолвным, неземным огнём. Вокруг него, как живые тени, плотно стояли его дети. Его перворождённые. Четыре Всадника Апокалипсиса. Они были воплощением его самой тёмной воли, самыми жестокими порождениями, и в своей кровожадности не уступали ни ему, ни своему создателю.
Летус говорил. Его слова, тихие, как шёпот падающего снега, проникали в самую суть, в самую душу, оставляя ледяные иглы. Он говорил о вечном сне, о неизбежности забвения, о том, что даже бессмертие когда-то заканчивается, как заканчивается любая история, любая война. А Январь, полный ярости, дал ему обещание вместе с остальными всадниками. Клятву, выгравированную не на камне, а в самой его сущности, в самой его крови.
«Я не умру, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, от боли, от желания уничтожить всё сущее, — пока не выжгу дотла всех вас. Пока не очищу этот мир от вашего проклятия».
Эта клятва подарила ему не смерть, а лишь ещё одно, более изощрённое проклятие. Потому что после того, как пламя, вызванное им, поглотило замок, Январь узнал страшную правду, которая ударила сильнее любого клинка. Прослышав о его планах, о грядущем возмездии, другие вампиры, которых Летус и его дети создавали, сбежали, растворились в мире, как дым. Его удар, его ярость, его месть пришлись по пустоте. Его возмездие не было полным.
Это воспоминание было старой, пульсирующей раной, которая никогда не заживала, которая кровоточила сквозь века. Теперь, столетия спустя, мир был заражён ещё сильнее. Появились мутанты — безмозглые твари, ведомые лишь первобытным голодом, порождения искажённой крови. А где-то в тенях, невидимые, скрывались его «братья», три Всадника, что несли в себе первозданную мощь Летуса, его искажённую волю. Его клятва, его вечное существование теперь казалось ещё более бессмысленным и мучительным. Он был обречён на бесконечную, безнадёжную войну, ведущую в никуда.
*****
Холод пробирал до костей, но не он заставил Лану вздрогнуть. Это было тихое, почти неосязаемое, но невероятно давящее присутствие мужчины, назвавшегося Январём. Он стоял к ней спиной, неподвижный, как изваяние, высеченное из чёрного камня, и смотрел на раскинувшийся под ним город. В его силуэте было что-то вековое, что-то, что выходило за рамки человеческого понимания, как у древней статуи, пережившей века. Его неподвижность, его гнетущее молчание, казалось, повернули ключ в глубинах её памяти. Десять лет страха, поисков и отчаяния хлынули на неё, как ледяная волна, смывая настоящее, оставляя лишь отголоски прошлого.
Первые месяцы после «сделки» были похожи на радужный сон. Просторное жильё, которое они никогда не могли себе позволить, вкусная, обильная еда на столе, улыбки на лицах родителей, которые раньше были тусклыми от забот. Счастье, такое яркое, такое желанное. Счастье, купленное ценой чужой жизни.
Эта мысль, эта простая, ужасающая мысль, что это «она» убила того человека, стала её тенью. Она сидела с ней за столом, ложилась в её новую, мягкую кровать и шептала по ночам, не давая уснуть. Лана смотрела на счастливых, умиротворённых родителей, и чувствовала, как внутри всё сжимается от жгучей, невыносимой вины.