Вся её тщательно выстроенная оборона рухнула. Он был неизвестной переменной в уравнении, которое она решала десять лет, пытаясь понять, кто она, кто они, и почему её жизнь должна быть оплачена. Страх смешался с праведным гневом человека, чьё единственное оружие — знание — оказалось бесполезным, сломленным перед неизвестным. Она сделала шаг к нему, её ноги, казалось, шли сами по себе, повинуясь какой-то неведомой силе. — Кто ты? — голос прозвучал твёрдо, обжигая морозный воздух, но в нём слышалась дрожь. Она смотрела в его неподвижную спину, чувствуя, как её преследуют столетия, о которых она ничего не знала. — Всё, что я знаю, говорит, что таких, как ты, не существует.
Вопрос, острый и холодный, словно осколок льда, пронзил пелену вековой задумчивости, окутавшую Января. Он вздрогнул, словно очнувшись от глубокого, многовекового сна, и тяжесть прожитых столетий разом, как лавина, навалилась на его плечи, заставив согнуться под невидимым грузом. Маска безразличия, которую он так искусно носил, дала трещину, обнажив под собой лишь глухую, смертельную усталость, которая, казалось, пронизывала его до самых костей. — Сейчас я… — его голос надтреснул, как старое дерево, готовое рассыпаться, — Я слишком устал. И голоден.
Он повернулся, чтобы уйти, его силуэт вновь стал отстранённым и чужим, но Лана шагнула ему наперерез, преграждая путь. — Нет. У нас был контракт.
— Контракт исполнен, — ровно, без тени эмоций ответил Январь, его глаза были словно чёрные зеркала. — Десять лет истекли. Твоя жизнь принадлежит мне.
— Тогда заключим новый, — выпалила она, чувствуя, как в ней растёт дерзость, подпитываемая отчаянием. Голос дрогнул, но не от страха, а от этого необдуманного, почти самоубийственного вызова.
Это заставило Января остановиться. Он медленно повернул голову, и в глубине его тёмных, казалось, бесконечных глаз вспыхнул огонёк хищного, холодного любопытства. — Новая сделка? — Его голос звучал как насмешка. — У тебя нет ничего, что могло бы меня заинтересовать.
— Есть. Моя кровь. Добровольно. Без погони. В обмен на правду. Кто ты? Почему серебро тебя не взяло? Почему огонь тебе нипочём?
— Я вампир, — его ответ был ленив, как смертный приговор, произнесённый сонным голосом. — И я бессмертен.
— Это не ответ! — в ней закипало раздражение, смешанное с животным страхом. — Всех вас можно убить! Почему ты исключение?
Лёгкое, почти незаметное пожатие плеч. Он сделал к ней шаг, сокращая расстояние, и она почувствовала, как воздух вокруг него сгущается, становясь тяжелее. — Моя часть сделки ждёт.
— Ты жульничаешь! — отрезала Лана, отступая, её спина снова упёрлась в холодную стену. — Не будет правды — не будет и крови.
И тогда Января это позабавило. Не весёлой, искренней радостью, а отстранённым, холодным интересом учёного, наблюдающего за экспериментом. Он мог покончить с этим одним движением, одним взмахом руки, но вместо этого замер, ожидая, словно давая ей шанс, которого она сама не знала, есть ли он.
Лана закрыла глаза, сделала глубокий, прерывистый вдох. Она сменила тактику, понимая, что прямое столкновение бесполезно. — Хорошо, — она открыла глаза, и в них была стальная решимость, закалённая годами борьбы. — Расскажи, с чего всё началось. Как появился самый первый?
Вопрос повис в ледяном воздухе, словно невидимая нить, связывающая их судьбы. И он достиг цели. Январь тяжело выдохнул, и этот выдох, казалось, был наполнен всей тяжестью мира. Взгляд в бездонную тьму над городом, где мерцали далёкие огни, словно осколки звёзд. — Обещание есть обещание… — произнёс он, и в этом простом согласии слышалась вся вековая усталость и скрытая боль.
Он кивнул. Жест был и приглашением, и приказом одновременно, обещанием раскрыть тайну, столь же древнюю, как само время. — Следуй за мной.
Он привёл её в храм тишины и забытых историй. Бесконечные стеллажи из чёрного дерева, хранящие тайны веков, уходили в сумрак сводчатого потолка, теряясь во мраке. Пахло пылью, старой кожей и застывшим временем, словно само пространство было пропитано прошлым. Но посреди этого книжного царства, на тяжёлом, резном мольберте, стояла картина. Одиноко и властно она притягивала к себе всё внимание, словно всё это место, вся эта библиотека, было создано лишь для того, чтобы служить ей единственной рамой.
Это были Помпеи. Не обугленные руины, не жалкие останки прошлого, а залитый солнцем, дышащий жизнью город. Но над ним, как грозное, неминуемое пророчество, курился Везувий, предвещая грядущую катастрофу. Краски были настолько живыми, настолько яркими, что казалось, можно шагнуть внутрь, почувствовать тепло солнца на коже, услышать шум оживлённых улиц.