— Чтобы понять наш род, — тихо произнёс Январь, и в его голосе слышалась какая-то странная, нечеловеческая печаль. Он поднял Лану за подбородок, его пальцы были холодными, но удивительно нежными, заставляя её смотреть ему прямо в глаза, пока они не окрасились полностью в бездонный, притягивающий красный. — Нужно увидеть его начало.
И мир перед глазами Ланы поплыл, как акварель под дождём, втягиваясь в нарисованный пейзаж, словно в воронку времени, унося её в самую древнюю ночь.
[Помпеи, 79 год н.э.]
Воздух Помпей был соткан из тёплого дыхания жизни, неумолкающего смеха и сладкого запаха свежеиспечённого хлеба, доносившегося из пекарен. Для юного Летуса, сына уважаемого торговца и доброй травницы, жизнь была не даром, а сложнейшим уравнением, которое требовало решения. Пока его сверстники беззаботно играли в кости на залитых солнцем улицах, его пытливый ум, острый как скальпель, разбирал на части саму ткань бытия. Жизнь и смерть были для него не священной тайной, а сложнейшей задачей, у которой, он был уверен, должно было быть решение.
Его мать, известная в городе травница, с тревогой наблюдала за сыном. Её сердце сжималось, когда она видела, как его взгляд, обычно такой живой и любопытный, становился холодным и отстранённым, когда он касался тем жизни и смерти. В тот день она ухаживала за человеком, которого точила серая хворь — болезнь, медленно, но верно обращавшая плоть в хрупкий, мертвый камень. Летус стоял рядом, его глаза горели не сочувствием, а лихорадочным, почти безумным блеском исследователя, для которого больной был лишь объектом изучения.
— Я могу ему помочь, — сказал он, протягивая матери небольшой, искусно сделанный глиняный сосуд. Внутри переливалась густая, тёмная жидкость, в которой плясали призрачные искорки неестественного, холодного света, словно заключённые звёзды. — Я создал это. Оно перепишет саму его суть, заставит тело бороться с самой смертью.
Мать отшатнулась, словно он протягивал ей не эликсир, а самый древний яд. Её руки дрогнули, когда она посмотрела на него с испугом и недоверием. — Что ты говоришь, дитя? Это не лекарство. Мы лишь помогаем природе, Летус, мы не повелеваем ею. Нельзя играть с жизнью, с тем, что нам дано!
— Но почему?! — в его голосе звенело отчаяние, смешанное с юношеским бунтарством. — Почему мы должны просто смотреть как она умирает? Я не хочу лечить симптомы, мама. Я хочу спасать людей от смерти.
Её отказ был твёрд, как камень. С тяжёлым сердцем, чувствуя, как её душа разрывается между материнской любовью и страхом перед неведомым, она прогнала его.
В ту ночь, в своей тайной лаборатории, окружённый древними свитками и трактатами по алхимии, он смотрел на своё творение. Вирус, эликсир, ключ к вечности… Он создал его, чтобы победить смерть, чтобы подарить миру бессмертие. Но если мир не готов принять его дар, он станет живым доказательством своей правоты, воплощением той силы, которая могла изменить всё.
Он сделал это. Он выпил собственное творение.
И в тот самый миг, когда вирус коснулся его крови, когда его тело начало переписываться, гора ответила. Вечный страж города, могучий Везувий, задохнулся в багровом, предсмертном кашле. Небо обрушилось огнём и пеплом, заживо погребая город под своим яростным дыханием. Последнее, что помнил Летус — это крики, невыносимый, обжигающий жар и мысль, ясная и холодная посреди вселенского хаоса: как тонка грань между вдохом и последним выдохом.
Он очнулся в абсолютной тишине. Его тело, погребённое под обломками, было совершенно. Ни единой царапины, ни единой раны. Живое, идеальное тело посреди вселенской раны. Выбравшись на поверхность, он увидел свой мир, погребённый под серым, удушающим саваном. Жители его города, его друзья, его соседи стали безмолвным хором застывшей, вечной агонии.
Когда первоначальный шок и горе уступили место новой, чудовищной силе, пробудившейся в его новом теле — голоду, — он покинул руины своего прошлого. Он пытался есть, пить, но любая пища, любая вода превращалась в пепел на его языке, не принося никакого насыщения. Инстинкт лекаря, желание помочь, ещё был жив, но теперь он проявлялся искажённо. Он бросился на помощь раненому в уличной драке, но пьянящий, медный аромат крови заглушил всё, затмил собой здравый смысл. Его прикосновение, когда-то несущее надежду и исцеление, теперь несло лишь смерть.
Последней каплей, сломавшей его, стала маленькая девочка, упавшая с дерева. Он подбежал, чтобы помочь, чтобы исцелить, но она умерла в его объятиях от одного лишь испуга и лёгкой царапины. В этот миг отчаяние стало принятием. Жестокая, извращённая шутка судьбы стала его новой истиной.