Человек по имени Летус умер окончательно, похороненный под пеплом Помпей и грузом собственной силы.
Он склонился над безжизненным тельцем, подчиняясь зову, который был сильнее любой клятвы Гиппократа, сильнее любого морального закона. Он принял свою новую суть, новую природу, и впервые за всё время утолил голод, который, как он знал, отныне будет сопровождать его вечность.
Глава 4
Ночь в городе — это лабиринт из неонового света, который отбрасывает искажённые тени, и чернильных провалов, скрывающих свои тайны. В одном из таких провалов, в узком, захламлённом переулке, пахнущем гниющим мусором и сырым дождём, закончился спринт. Загнанный парень в порванной, пропитанной потом куртке, сбившийся с ног, упёрся спиной в глухую, холодную стену.
— Да что тебе надо от меня, сука?! — выкрикнул он, пытаясь скрыть дрожь, сотрясавшую его тело, за напускной агрессией, за фальшивой бравадой.
Из тени, медленно, словно наслаждаясь моментом, шагнула фигура. Другой парень, одетый с иголочки, в дорогом, идеально сидящем пиджаке, с ленивой, хищной улыбкой, растянувшей губы. Он небрежно, с видимой скукой, смахнул с лацкана пиджака невидимую пылинку.
— Надо же, — его голос был бархатным и насмешливым, словно он говорил с жалкой игрушкой. — Всего час назад в клубе в тебе было куда больше храбрости. Теперь как-то скучно, не находишь?
Загнанный парень взревел, как загнанный зверь, и замахнулся для удара. Вампир, сохранив ленивое выражение лица, поймал его запястье с лёгкостью, с какой опытный хищник ловит брошенный мяч. А затем, со скучающим видом, повернул кисть.
Раздался омерзительный, влажный хруст, сопровождаемый тихим треском ломающихся костей.
Крик парня был высоким, пронзительным, полным животного ужаса. Он рухнул на колени, сжимая изувеченную руку. Вся его бравада, вся его агрессия испарилась без следа, оставив лишь жалкое подобие человека.
— Прости! Пожалуйста, прости! Отпусти!
Вампир с интересом посмотрел на него сверху вниз, словно энтомолог, изучающий редкое, причудливое насекомое перед тем, как его уничтожить.
— Да уж, вы, люди, мастера переобуваться в воздухе, — произнёс он, приседая на корточки, его глаза сверкали в полумраке. — Хочешь, чтобы боль прошла?
Парень, всхлипывая, судорожно закивал, его лицо было мокрым от слёз и пота.
— Тогда пей, — вампир прокусил собственное запястье, и из раны хлынула густая, тёмная кровь. Он поднёс её к губам своей жертвы.
Страх боролся с болью, и боль, как всегда, победила. Парень, давясь от отвращения, прильнул губами к ране и сделал несколько судорожных глотков. Металлический, пьянящий вкус, от которого кружилась голова. В тот же миг он почувствовал это. Его сломанные кости с неестественным, чудовищным щелчком встали на место, боль исчезла, словно её никогда и не было.
Он отпрянул, с изумлением глядя на свою целую, невредимую руку.
— Прошло… Ты… Спасибо! Я всё сделаю, я…
Но слова застряли у него в горле, так и не найдя выхода. Он поднял глаза на вампира, и свет разума в его взгляде дрогнул, мерцал и погас. Его лицо начало неестественно искажаться. Челюсть вытянулась вперёд, раздался треск и скрежет — это его зубы меняли форму, превращаясь во что-то иное. Рот растянулся в зверином оскале, обнажая клыки — не изящные, как у его создателя, а грубые, волчьи, предназначенные для разрывания плоти. Крик благодарности превратился в низкий, гортанный рык. В его глазах не осталось ничего, кроме бездумного, первобытного голода.
Вампир с лёгкой, почти незаметной брезгливостью поднялся на ноги, отряхивая пиджак.
— Ещё один для стаи, — пробормотал он со скукой, его голос стал чуть глубже. — Беги. Ищи своих.
Новообращённый мутант, уже не понимая слов, не осознавая ничего, кроме примитивных инстинктов, издал дикий, протяжный вой и, вскочив на четвереньки, бросился в темноту переулка, ведомый лишь одним примитивным, всепоглощающим инстинктом — рвать и пить.
*****
Прошло несколько дней. Мир для Января обрёл утраченную чёткость, словно линза, наконец, была очищена. Кровь Ланы, чистая и полная упрямой, неукротимой жизненной силы, гудела в его жилах тихой, мощной музыкой, наполняя его силой, которую он давно забыл.
Тогда, в библиотеке, он остановился на самой грани. Он пил её кровь, чувствуя, как возвращается сила, как оживает тело, скованное веками. Девушка пошатнулась, её лицо стало бледным как пергамент, но даже стоя на пороге обморока, она упрямо смотрела на него, её глаза горели решимостью. «Дальше, — шептала она, её голос был едва слышен, — Ты обещал. Что было дальше?»
Он твердо отказал. «На сегодня достаточно». В этом было не только забота о сохранности своего источника пищи, своего ценного «актива», но и что-то ещё. Что-то, что он сам не до конца понимал, что-то, что пробуждалось в нём впервые за долгие века. Упрямство этой смертной, её нежелание сдаваться перед лицом неминуемого, вызывало в нём не раздражение, а странное, почти забытое чувство уважения.