Сегодня это были шахматы.
— Шах и мат, — произнес Январь, его фигура короля с тихим стуком встала на последнюю клетку.
Лана надула губы, скрестив руки на груди.
— Я не люблю такие игры, — проворчала она. — Слишком медленно.
Он усмехнулся, его глаза блеснули в полумраке. Их дни наполнились подобными поединками. Они снова и снова тренировались на арене, и Лана, хоть и проигрывала, становилась быстрее и сильнее. В одном из таких соревнований, когда она, измотанная, но не сломленная, задала ему очередной вопрос, он, вместо сухого ответа, показал ей воспоминание. Так она наконец "выиграла" ответ на свой вопрос. Ему было двадцать восемь, когда его обратили. А дальше он даже не считал.
Поначалу осознание того, что она разговаривает с существом, которое видело рассвет эпохи Возрождения, было ошеломляющим. Она чувствовала себя неловко, как будто говорит с живым памятником, с ожившим учебником истории. Но потом они нашли новый общий язык. Он рассказывал ей о встречах с людьми, которых она знала лишь по книгам. О лорде Байроне, чьими стихами она зачитывалась в юности, и оказалось, что Январь считал его "невыносимо драматичным, но блестящим собеседником".
В обмен на эти истории Лана, чья собственная жизнь казалась блеклой и короткой, чаще всего предлагала кровь. Теперь это был её выбор. И Январь изменился. Он больше не пил жадно, до головокружения, словно утоляя вековой голод. Он делал лишь один-два символических глотка, словно это был не акт питания, а ритуал, скрепляющий их сделку, их странную связь. Казалось, он делал это, чтобы не смущать её, чтобы показать, что он помнит о её человечности.
И Лана сама не заметила, как её взгляд на него изменился. Он перестал быть просто монстром или тюремщиком. В её глазах он стал… возвышенным. Существом, прожившим сотни лет, накопившим мудрость веков. Он был умным, начитанным, и когда он мягко поправлял её ошибки в истории или тактике, она смущалась от собственного незнания, чувствуя себя школьницей рядом с профессором.
Январь замечал эту её новую зажатость, эту робость. И, к своему удивлению, старался её не усугублять. Иногда он даже намеренно соглашался с её неверным суждением, лишь бы не видеть, как она снова съеживается от неуверенности. Он даже отметил про себя, что за последнюю неделю она начала улыбаться. По-настоящему. Искренне. А когда она проигрывала, он видел, как она трепещет и замирает, когда он приближается для "платы". Ей всё ещё было некомфортно, он это видел, чувствовал её дрожь. Но всё равно раз за разом выбирал её шею, а не запястье. Это был его эгоистичный предлог — быть к ней чуть ближе, вдохнуть аромат её волос, почувствовать, как бьётся её сердце, услышать тихий вздох.
— Итак, проигрыш есть проигрыш, — сказал он, поднимаясь с кресла, его движения были плавными и уверенными. — Плата.
Лана вздохнула, но в её глазах уже не было прежнего страха, лишь смирение и тень смущения, окрашивающая её щёки. Она поднялась и, чуть наклонив голову, открыла ему шею, предлагая своё уязвимое место. Он подошёл, и его рука легла ей на плечо, чтобы придержать, зафиксировать её в этом положении. Она вздрогнула от его прикосновения, словно от электрического разряда. Он наклонился, его губы уже почти коснулись её кожи, и в этот момент, в этой тишине, наполненной ожиданием, мир, казалось, замер.
И в этот момент, когда губы Января почти коснулись её кожи, воздух в комнате исказился, словно поверхность воды, потревоженная камнем. Рядом с ними, из ниоткуда, материализовалась фигура.
— Прошу прощения, если прерываю…— раздался насмешливый, бархатный голос Песто.
Он стоял в паре метров от них, скрестив руки на груди, и с явным удовольствием наблюдал за сценой, его глаза блестели от любопытства и веселья, словно у ребенка, наблюдающего за игрой в песочнице, но куда более зловещего. Момент близости, столь хрупкий для Ланы, был безжалостно разрушен.
*****
Вечером Лана сидела в своей комнате, пытаясь разобраться в дебютах на шахматной доске, но мысли её были далеко. Образ Песто, его голос, его слова – всё это крутилось в голове, заглушая даже тихий стук фигур.