Летус, его создатель, был полной противоположностью. Он тоже прошел через те войны, но лишь как тень, как наблюдатель, питаясь кровью тех, кто и так был обречен, не желая отнимать жизнь у тех, кто мог бы жить. Каким-то непостижимым образом эти два полюса сошлись. Летуса, вечного философа, странным образом восхищал холодный, расчетливый гений Ареса. Арес был непревзойденным тактиком. Он видел поле битвы как гигантскую шахматную доску и мог победить, даже когда все фигуры были против него, просчитывая ходы на столетия вперед. Его ум возносили, его победами восхищались. И в этом пламени всеобщего обожания, в этом пьянящем свете признания родился его грех, определивший всю его вечную суть — Гордыня, ненасытная и всепоглощающая.
Для такого существа, как Арес, мир был невыносимо скучен. Века законов, правил, отчетов, мирного сосуществования — все это было для него тесной, удушающей клеткой. Его гению, его жаждущему власти разуму нужна была арена. Ему нужен был хаос, который он мог бы подчинить своей воле, который он мог бы направить в нужное ему русло. Ему нужна была война, чтобы снова доказать свое неоспоримое превосходство, чтобы утвердить свое господство.
Январь надел пиджак. Идеально сидящая ткань легла на плечи, как вторая кожа, как броня. План Ареса был ясен, как день, и так же безжалостен. Создать угрозу, посеять панику, заставить мир задыхаться от страха, а затем явиться спасителем, который железной рукой наведет порядок, и все остальные, измученные и напуганные, с радостью примут его тиранию во имя иллюзорной безопасности.
Мысли о Лане — о ее вопросах, о ее упрямстве, о наметившейся, почти неуловимой улыбке, которую он мельком заметил, — он отодвинул в самый дальний, самый темный угол сознания. Она была частью того мира, который он пытался построить здесь, в тишине своего замка, вдали от суеты и грязи. Сейчас она была отвлекающим фактором, уязвимостью, которая могла стать его гибелью, о которой он не мог себе позволить думать.
Едва Январь шагнул в залитый светом свечей зал, как его чуткие вампирские чувства были атакованы с невиданной прежде силой. Сотни запахов, сотни сердцебиений, гул голосов — все это слилось в единую, давящую, оглушающую какофонию, напоминающую ему не о жизни, а о предсмертных конвульсиях. Он привык к тишине своего замка, к холодному одиночеству, и эта толпа, бурлящая жизнью и ложью, казалась ему вульгарной, чужеродной, как нарыв на чистой коже.
Он проигнорировал удивленные и почтительные взгляды, которые бросали на него другие вампиры, узнавшие его — легенду, призрака прошлого. Его присутствие здесь само по себе было событием, нарушением порядка. Но он не искал никого, кроме одного. Его взгляд, острый и цепкий, сканировал зал, выискивая центр этой паутины, ее паука, его создателя.
И он нашел его.
Арес стоял в дальнем конце зала, на небольшом возвышении, окруженный своей свитой, словно древний идол, которому приносили кровавые жертвы. Идеальный, холодный, как мраморная статуя, лишенный тени эмоций. Но это было не то, что заставило кровь в венах Января застыть, превратившись в лед. Рядом с Аресом стоял Песто, его верный пес, его исполнитель самых грязных приказов. А рядом с Песто…
Лана.
На одно бесконечное мгновение мир для Января сузился до одной точки, до одного образа. Ее фигура в темном платье, ее растерянное лицо, ее присутствие здесь, в этом змеином гнезде, среди тех, кто жаждал крови и власти. Все его теории, вся его холодная логика и стратегические расчеты, которые он выстраивал столетиями, рассыпались в прах перед лицом этой одной, невозможной, предательской реальности.
Ярость, которую он так тщательно сдерживал, прорвала плотину, как раскаленная лава. Это была не горячая, слепая ярость, а ледяная, уничтожающая волна, которая замораживала все на своем пути. Он не понимал, как. Он не понимал, почему. Он знал только одно: ее здесь быть не должно. И виновник этого стоял рядом с ней, улыбаясь своей змеиной, самодовольной улыбкой.
В этот момент Арес, словно почувствовав перемену в атмосфере, словно учуяв опасность, отошел от группы, оставив Песто и Лану одних. Это не имело значения. Цель Января изменилась. Теперь это было личное. Он двинулся вперед, не просто идя, а практически разрезая толпу, его путь был предрешен. Вампиры и люди расступались перед ним, как вода перед носом ледокола, инстинктивно чувствуя исходящую от него угрозу, ауру древней, спящей силы.
Песто, чьи чувства были обострены страхом, заметил его первым. Его самодовольное лицо исказилось от ужаса, когда он понял, кто приближается. Он увидел взгляд Января — взгляд, не суливший ничего хорошего.