— Мне уже пора, если я не хочу умереть, — прошипел он Лане, его голос дрожал от паники. Он бросил на нее последний, почти полный ужаса взгляд, словно прощаясь с единственным живым существом в этом аду. — Удачи.
И прежде чем Лана успела что-либо понять или спросить, почему он так внезапно ее бросает, Песто растворился в тенях, слившись с толпой и исчезнув, как призрак.
Она осталась одна, посреди враждебного, гудящего зала, растерянная и напуганная. Что происходит? Почему Песто сбежал, оставив ее здесь совсем одну?
Она не успела додумать эту мысль.
Жесткая, ледяная рука схватила ее за локоть, больно сжав, словно стальные тиски. Ее резко развернули, и она оказалась лицом к лицу с Январем.
Его глаза, обычно цвета теплого янтаря, были черными дырами, в которых бушевала ледяная буря. Лицо превратилось в непроницаемую маску ярости, замороженную и смертоносную.
— Какого черта ты здесь делаешь? — его голос был низким, скрежещущим рыком, в котором не было ни капли тепла. Каждое слово было пропитано холодной, убийственной яростью, каждая буква — предвестием конца.
На его яростный вопрос Лана ответила с неожиданным, почти ледяным спокойствием, тонкой коркой, едва удерживавшей бушующее под ней море страха. Но сейчас страх был лишь фоном для острой, жгучей решимости не сломаться, не поддаться, не отступить.
— Меня пригласил Песто, — ее голос был тих, но непоколебим, а взгляд, цепкий и упрямый, отказывался отступить от его черных, как бездны, глаз.
Это простое признание было подобно керосину, плеснутому в адское пламя его ярости. Хватка на ее локте стала смертельной, угрожая раздробить хрупкие кости. Лана почувствовала, как суставы болезненно скрипнули.
— Песто?! — Рык вырвался из его груди, сотрясая пространство вокруг них, заставляя дрожать мерцающие огоньки свечей. Его взгляд метнулся по залу, словно хищник, выискивающий раздавленную молнией тень. — Ты настолько глупа, что не понимаешь, насколько это опасно? Какого черта здесь вообще столько этих… доноров? — Он снова впился в нее взглядом, прожигая насквозь, и в его глазах пылало презрение, от которого стыла кровь. — И ты… ты любезно согласилась?
Эта последняя фраза, пропитанная ядовитым сарказмом и абсолютным превосходством, стала последней каплей. Не только из-за его унизительного тона, но и потому, что слова его были эхом того отвращения, что росло в ней с каждой секундой. Отвращения к этому залу, полному безразличия, к сотням людей, что двигались словно тени, предназначенные лишь для одной цели — кормить хищников. Они были донорами, "поставщиками", как шептал Песто, но прежде всего они были людьми, и видеть их здесь, в этой роли, было невыносимо. Она резко дернула рукой, ее сила, казалось, взялась из самого воздуха, из самого отчаяния, и она вырвалась из его стальной хватки.
— Да! — ее голос дрогнул, но не от страха, а от жгучего, почти физического раздражения, которое смешивалось с глубоким, всепоглощающим презрением к увиденному. — Да, я согласилась! Я не пленница! Ты сам такое говорил! У меня есть… чертовы права!
— Права? — Его голос упал до опасного, ледяного шепота, от которого даже воздух, казалось, сжался, предчувствуя нечто страшное. — Какие, по-твоему, права могут быть у еды, Лана?
Эти слова ударили с невыносимой, оглушающей силой, выбив воздух из легких, как физический удар. Будто тонкая, но упругая нить, державшая ее на краю пропасти, лопнула. Все ее отчаянное сопротивление рухнуло, оставив лишь дикую, неуправляемую дрожь, смесь ужаса, бессилия и невыразимой, жгучей боли. Он схватил ее, на этот раз не жестоко, но с той же безотлагательной, хищной силой, от которой невозможно было увернуться. Мир вокруг смазался в неразличимый вихрь теней и звуков. В следующее мгновение она уже была не в гудящем, отвратительном зале, а в прохладной, мрачной тишине верхних покоев, тех самых, что когда-то были его собственными. Покоев, хранящих эхо давно забытой, давно утраченной жизни.
Январь медленно, почти ритуально мерил комнату шагами, его движения были грациозны, но в них сквозило скрытое напряжение. Он ходил по кругу, и вместе с ним по кругу ходили его мысли: "как" она могла быть настолько опрометчивой? Ведь во всех прочих ситуациях Лана проявляла удивительную проницательность, ее инстинкт самосохранения был отточен до предела, почти животный. Неужели он действительно настолько переоценил ее? Его пальцы сжимались и разжимались, хрустя суставами, а взгляд, острый и ищущий, время от времени возвращался к неподвижной фигуре на диване.