Лана сидела, словно статуя, уставившись в одну точку перед собой. Вина, жгучая и беспощадная, снова захлестнула ее, теперь уже за сам факт заключения контракта. Но как она могла знать? Ей было шестнадцать, по сути – еще ребенок, чьи решения зачастую продиктованы эмоциями, чьи переживания воспринимаются с максимальной остротой. Она тогда думала, что это выход, спасение. А теперь… теперь она оказалась здесь. В качестве еды. И не просто еды, а еды, которую привели в самое логово врага, как будто напоказ.
Январь наконец остановился. Он опустился на колени рядом с диваном, так что его глаза оказались чуть ниже ее, вынуждая ее опустить взгляд. В его черных глазах, что недавно горели яростью, теперь плескалось сложное смешение эмоций – отчаяние, смятение, и нечто, что отдаленно напоминало… понимание.
— Зачем, Лана? — его голос был тих, но проникал под кожу. — Почему ты так поступила?
Лана медленно повернула голову. В ее глазах не было ни страха, ни вызова, только глубокая, измученная искренность.
— Я хотела узнать тебя, — прошептала она, и в каждом слове слышалась боль. — По-настоящему.
Январь замер. Ее слова ударили его с неожиданной силой. Иронично, до боли иронично. Он сам хотел того же — узнать ее. Понять ее, эту хрупкую, но невероятно стойкую девушку, чье существование каким-то непостижимым образом переплелось с его. Но между ними лежала пропасть в несколько веков, пропасть силы и опыта. Он, древний вампир, мог утолить свое любопытство, погружаясь в ее прошлое, видя ее воспоминания, чувствуя ее эмоции своими способностями. Это было пассивное, одностороннее познание. А Лане… Лане не оставалось ничего, кроме как действовать так неосторожно, чтобы хоть краем глаза взглянуть на его мир.
Он понимал теперь, "как" трудно ей было делиться. Разговоры, особенно откровенные, всегда требовали усилий, эмоционального напряжения. Ей приходилось переживать каждое чувство заново, облекать свои мысли в слова, обнажать душу перед ним, не получая ничего взамен, кроме его молчаливого, иногда осуждающего взгляда. А он… он мог бы просто "показать". Не просто рассказать свою историю, а позволить ей увидеть, ощутить, будто он и сам был зрителем, сторонним наблюдателем его давно ушедшей жизни. Он тоже мог бы поделиться этим словами,и это было бы куда более честно. В этот момент, глядя в ее измученные глаза, Январь осознал, насколько несправедлив он был.
Над покоями повисла угнетающая тишина, тяжелая и плотная, как ткань, сотканная из веков невысказанных слов. Январю, привыкшему к абсолютному молчанию своего бытия, само намерение произнести эти слова давалось с неимоверным трудом. Дыхание стало прерывистым, в горле запершило.
— Мой голос… — прохрипел он, словно старый механизм, забывший, как работать. Звук его голоса был глухим, чужим даже для него самого. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая медленно, глубоко, словно пытаясь прогнать что-то невидимое, прежде чем продолжить, словно рвал из себя нечто живое.
Он начал, и каждое слово, казалось, высекалось из камня его памяти, вытаскивалось из тысячелетних глубин его существа.
— Я родился в деревне, затерянной среди лесов и рек. Для нас всех она была целым миром. Не было моей матери, не было моего отца… но вся деревня была моей семьей. Они вырастили меня, воспитали, и мою сводную сестру тоже. Она была старше меня на пару лет, тоже не знала своих родителей. Мы были… *детьми деревни*. И этого было достаточно. До поры до времени.
В его черных глазах вспыхнули отблески давно ушедшего огня. Он на мгновение закрыл их снова, сцепив руки на груди, пытаясь сдержать что-то, что рвалось наружу.
— Потом пришли они. Кочевники. Орда из ада. Они обрушились на нас, как шторм, без предупреждения. Не было времени на защиту, на понимание. Только животный ужас. Я видел, как мужчины падали, как скот на бойне, их крики тонули в диком хохоте нападавших. Я видел, как они… — голос Января дрогнул, стал еще более хриплым, полным отвращения и старой боли, которые, казалось, душили его. Он сделал еще один медленный, судорожный вдох, словно воздух не хотел попадать в его легкие. — Как они тащили женщин, их крики до сих пор… до сих пор в моих ушах. Они брали все: еду, скот, все, что можно было унести. А потом жгли дома, превращая нашу жизнь в пепел.
Лана слушала, затаив дыхание, ее собственное прошлое, казалось, бледнело перед этой первобытной жестокостью. Она видела ужас в его глазах, тот же ужас, что сотни лет назад сковал юношу.
— Мою сестру… — продолжил Январь, и в этом слове было столько невыносимой боли, что Лана невольно вздрогнула. Это было не просто воспоминание, это было переживание. Он закрыл глаза, его лицо исказилось от невидимой муки, словно он снова был там, маленьким, беспомощным мальчиком. — Я был слишком мал, слишком слаб. Я лежал, раненый, беспомощный. Я видел, как они ее… насиловали. Снова и снова. Я слышал ее крики, которые сменялись стонами, а потом… тишиной. Я видел, как она умерла. Я ничего не мог сделать.