Лана не дала ему упасть. Она обняла его, прижалась к нему изо всех сил, не обращая внимания на его холодную кожу, на жуткие кровавые следы. Она просто хотела дать ему хоть немного тепла, хоть немного человечности, хоть что-то, что могло бы заглушить этот вековой крик.
— Я с тобой, — прошептала она, прижимаясь лицом к его груди, вдыхая его запах – запах ночи, древности и чего-то неуловимо опасного. Он не отвечал, лишь крепче сжимал ее в ответ, его тело подрагивало, словно он пытался сдержать землетрясение.
Потом, медленно, она подняла голову. Ее глаза встретились с его, все еще потрясенными, но уже не такими пустыми, в них горело смятение. Она не знала, что сказать, как остановить эту древнюю боль. Единственным ответом, единственным мостиком, казалось, было прикосновение. Она осторожно, почти боясь, коснулась его губ своими. Это был поцелуй нежности, утешения, попытка хоть на секунду отвлечь его от ужасов прошлого, увести из мира теней в мир, где была только она, ее тепло и ее сочувствие.
Сначала он не ответил, застыв в ее объятиях, словно не мог поверить, что это происходит. Его губы были холодны и сухи. Но затем что-то сломалось, что-то древнее и хрупкое внутри него. Его губы чуть заметно дрогнули, отвечая на ее прикосновение. Он поцеловал ее в ответ, неуверенно, почти отчаянно, словно цепляясь за спасательный круг в бушующем океане.
И в этом поцелуе, медленно набиравшем силу, была не только благодарность за мгновенное забвение, но и голод, древний, всепоглощающий. Не голод крови, но голод по связи, по теплу, по возможности быть понятым, по забвению. Его руки скользнули по ее талии, прижимая ее ближе, а ее ладони зарылись в его волосы, ощущая их мягкость. Поцелуй становился глубже, требовательнее, горячее, стирая грани между хищником и человеком, который увидел его настоящую, скрытую боль.
Это было дикое, необузданное слияние, попытка забыть все на свете, утонуть друг в друге, убежать от прошлого, от настоящего, от всего, что угрожало им обоим. Их тела прижимались друг к другу, жадно, отчаянно, как будто они могли раствориться в этом поцелуе и стать единым целым, защищенным от всего мира.
Их поцелуй, дикий и голодный, углублялся, стирая грани реальности. В этот момент не было ничего, кроме их слияния, тепла кожи, вкуса крови на губах Января, смешанного с ее собственным дыханием. Но идиллия, рожденная из боли и сострадания, была жестоко прервана.
Громкий, надрывный крик, полный смертельного ужаса, пронзил тишину замка, донесшись снизу, за ним последовали еще. Несколько. Десятки. А потом – хищные, нечеловеческие рыки, грохот, будто что-то огромное крушило стены, и новые, еще более отчаянные вопли.
Они замерли. В одно мгновение, словно от удара током, они оторвались друг от друга. Дыхание Ланы было прерывистым, ее губы горели. Январь, его глаза все еще затуманенные смесью страсти и старой боли, моргнул, возвращаясь в реальность. Мир, который только что сузился до двух их тел, вновь расширился, наполненный хаосом. В его черных глазах вспыхнуло беспокойство, острое, как кинжал.
— Оставайся здесь, — его голос, все еще чуть хриплый, но уже полный прежней властности, был лишен каких-либо эмоций, кроме приказа. — В безопасности. Не смей выходить.
Он развернулся, чтобы уйти, но Лана, не отдавая себе отчета, что делает, схватила его за рукав. Ее пальцы вцепились в плотную ткань, ее глаза, полные тревоги и нового, незнакомого страха, молили его остаться, или хотя бы быть осторожным.
Январь остановился. Медленно повернул голову. Он увидел в ее взгляде не просто беспокойство, а искренний, болезненный страх за него. На мгновение его взгляд смягчился.
— Мне нужно, — произнес он, и в его голосе проскользнула нотка, почти извинение. Он не мог иначе. Его мир рушился, и он должен был узнать, почему.
Лана поняла. Отпустила его. Ее рука упала, дрожа, а Январь, уже без промедления, метнулся к двери. Он исчез в коридоре, его шаги были бесшумны, словно его тело было соткано из тени.
Оставшись одна, Лана медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к дивану. Руки сами собой поднялись. "Хруст." Она стала нервно пощелкивать костяшками пальцев, привычка, которую она неосознанно переняла у него. Каждый хруст был отголоском ее нарастающего страха. Снизу доносились новые звуки – лязг металла, дикие, нечеловеческие крики, тяжелые удары, будто что-то огромное и ужасное продвигалось вверх по замку. Воздух в комнате загустел, стал холоднее.
Звуки приближались. Теперь Лана слышала их отчетливо – тяжелый, влажный топот, булькающие рыки, словно нечто, собранное из мяса и костей, приближалось по коридору. Она сжалась, отчаянно ища глазами укрытие, но было слишком поздно.
Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, чуть не сорвавшись с петель. В проеме застыла гротескная тень – огромное, скрюченное существо, чьи очертания расплывались в темноте, но чей рык был слишком реален. От него пахло гнилью, кровью и чем-то невыносимо чужим. Глаза мутанта, хищные и светящиеся в полумраке, нашли ее.
Лана вскрикнула. Крик ужаса, острый и пронзительный, вырвался из ее горла, когда монстр бросился на нее, его лапы, оканчивающиеся когтями, сомкнулись вокруг ее тела. Мир снова потемнел, превратившись в вихрь боли и отчаяния.
Январь, находившийся уже на нижних уровнях, рубя и кромсая незваных гостей, услышал ее крик. Он был другим. Не просто испуг, а чистый, неразбавленный ужас, который заставил его сердце, если бы оно билось, остановиться. Гнев, который он только что выпустил на мутантов, мгновенно сменился ледяной паникой. Он развернулся, его скорость была сверхъестественной. Он мчался по лестницам, перепрыгивая через пролеты, его чуткий слух ловил лишь тишину, наступившую после крика.
Он ворвался в верхние покои. Комната была пуста. Диван перевернут, на полу следы когтей и огромный, влажный след, ведущий к разбитому вдребезги окну. Ветер раскачивал порванную штору. Единственным, что осталось от Ланы, был едва уловимый, слишком знакомый запах ее крови, смешанный с тошнотворным смрадом мутанта. Ее не было.