Она закончила, и ее взгляд, теперь полный надежды, вернулся к Летусу, умоляя его понять, умоляя его измениться.
— Я надеялась увидеть тебя… в другом свете, Летус. Я до последнего надеялась, что все эти войны, где вампиры выступают в роли бездушных солдат, что это безумие, к которому ты… ты не имеешь отношения. Что ты найдешь иной путь.
Летус закрыл глаза. Его лицо стало тяжелым, не поддающимся ни боли, ни состраданию. Его рука, все еще сжимавшая руку Коры, дрогнула, но не отпустила, сохраняя последнюю связь. Когда он открыл глаза, в них снова появилась та знакомая, ледяная отстраненность, та неумолимая решимость, которая сделала его Отцом Культа.
— Кора, — его голос был низким, полным давно похороненной боли, но также и непоколебимой, фанатичной уверенности. — Этот мир… он не принял меня. Он проклял меня. Он отнял у меня все. Теперь… теперь я решил подогнуть его под себя. Перекроить. Сделать так, чтобы он не посмел отвергнуть нас снова.
Его взгляд стал стальным, ледяным, не оставляя места для споров.
— Твоя сила, Кора… слишком опасна. Твои "принципы" – это угроза всему, что я построил. Если ты не с нами, ты против нас.
С этими словами Летус поднялся. Его решение было окончательным. Он повернулся к Аресу, его лицо было непроницаемо.
— Арес. Отведи ее в самые глубокие покои замка. Поместите ее в такую тюрьму, чтобы даже сила земли не смогла ее освободить. А ты, Январь, — он посмотрел на него, и в его взгляде читался приказ, — проследи за этим. Убедись, что она не сбежит.
Арес кивнул. Его лицо было непроницаемо, но в глазах мелькнула тень понимания трагедии, которая разыгрывалась перед ним. Он приготовился увести Кору. Но Кора не двигалась. Она смотрела на Летуса, ее глаза были полны не сломленной надежды, а глубокой, пронзительной печали.
— Я не сбегу, Летус, — тихо произнесла она, ее голос был едва слышен, но в нем звучала несгибаемая воля. — Я до последнего буду верить, что ты вспомнишь себя.
Летус отвернулся, не желая смотреть на нее, не желая видеть ее глаза, которые могли пронзить его насквозь, обнажая все его вековые раны. Он не мог вынести ее взгляда, наполненного одновременно любовью и бесконечной печалью. Арес, безмолвно, с выражением трагического смирения на лице, жестом указал Коре следовать за ним. Она встала. Ее движения были грациозны, но в них читалась глубокая усталость, и она, не проронив больше ни слова, покинула палату. Летус остался один, его могучие плечи казались тяжелее, чем когда-либо, словно он нес на себе вес всех веков и всех совершенных грехов.
Январь, однако, задержался. Ему было приказано проследить за Корой, но он чувствовал нечто большее – невидимую нить, связывающую его с этой женщиной, чья история так странно перекликалась с его собственной. Он остался, наблюдая за Летусом, за тем, как его Отец, обычно такой непоколебимый, теперь казался сломленным.
Пока Кора была пленницей, война продолжалась, но с каждым днем все становилось хуже. После того как они задержали главного тактика и стратега островитян, их армия, лишенная своего сердца, начала проигрывать битвы за битвой. Островитяне умирали в огромных количествах, их фанатичное сопротивление сменялось отчаянием. Каждый день вампиры Культа возвращались с полей сражений, неся меньше трофеев, но больше ненависти, больше ран, больше вопросов.
Январь, движимый непонятным беспокойством, начал каждый день приходить в темницу, где была заперта Кора. Он смотрел на нее сквозь толстые прутья, не говоря ни слова. Она сидела, скрестив ноги на холодном полу, погруженная в глубокую медитацию, ее дыхание было еле слышно, почти незаметно. Она была поразительно похожа на Летуса в моменты его наивысшего сосредоточения – та же внутренняя сила, то же отрешение от внешнего мира. Иногда Летус спрашивал Января о ее состоянии, но сам никогда не приходил ее проверять, словно избегая чего-то.
В один из таких дней, стоя у решетки камеры Коры, Январь вдруг с отчетливой, болезненной ясностью понял: "Летус боится. Он боится увидеть в глазах своей любимой женщины не просто ненависть и разочарование, но и истину о себе, которую он так отчаянно пытался похоронить под толщей веков." Он боится признать, что его путь, его империя, его сила – все это было построено на разрушении и страдании. А Кора, казалось, понимала, что чувствует Летус, и поэтому не предпринимала попыток с ним встретиться, не пыталась его спровоцировать. Эта встреча, это прямое столкновение с истиной, для них обоих оказалось бы слишком тяжелой, слишком обнажающей, слишком разрушительной.
В один из таких дней, когда Январь, погруженный в свои мысли, собирался уходить, бросив мельком взгляд на Кору, ее голос прозвучал тихо, но четко, словно она ждала этого момента, словно знала, что он здесь и что он готов слушать. Слова пронзили тишину, словно стрела.
— Ты как считаешь, Январь… то, что вы делаете, это правильно?