*****
Когда Лана очнулась, мир вокруг был не просто тусклым и холодным. Он был иным. Искаженным. Каждая клеточка ее тела горела, требуя чего-то, чего она не знала, но что было жизненно необходимо. В горле пылало так, словно она проглотила раскаленные угли, а во рту, под языком, зудело и тянуло, словно старые молочные зубы пытались пробиться наружу, но вместо них… вместо них были острые, неестественно длинные клыки, царапающие десны.
Мысли, до этого хаотичные, теперь сузились до одного, единственного, доминирующего слова, пульсирующего в каждой жилке ее тела, эхом отзывающегося в самой глубине ее новообретенной сущности: "Кровь".
Кровь. Она чувствовала ее запах, даже когда его не было. Металлический, сладковатый, манящий аромат, который сводил ее с ума. Желание было настолько всепоглощающим, что все остальное — ее прошлое, Январь, Песто, эта проклятая клетка — меркло, превращалось в неясные тени на периферии сознания.
Ей хотелось выпить. Выпить до дна, до последней капли, осушить, поглотить. Эта жажда была не просто физической, она была экзистенциальной, духовной. Она чувствовала, как ее внутренности сжимаются от этого голода, как ее тело, ставшее сильнее и холоднее, требует насыщения. Ее пальцы непроизвольно сжимались, когти, казалось, рвались наружу, желая вонзиться во что-то мягкое, податливое. Зубы ныли, чесались, требовали работы. Ей хотелось что-то прогрызть, разорвать, почувствовать горячую, пульсирующую жизнь, которая утолит этот кошмарный голод.
Но вокруг ничего не было. Пустота. Металлические прутья клетки, холодный пол, запахи озона и застоявшегося воздуха — все это лишь усиливало ее отчаяние. Она была заперта, и не просто в клетке. Она была заперта внутри себя, в этой новой, жуткой реальности, где ее прежняя человечность растворилась, оставив лишь зверя, который шептал одно слово: "Кровь".
Каждая вена казалась пустой, каждая мышца напряжена до предела. Это было физическое мучение, усиленное ментальным ужасом. Она больше не была Ланой, той девочкой, что спорила с Январем, играла в шахматы, мечтала о свободе. Она была сосудом, наполненным первобытным, безжалостным голодом. И это было лишь начало.