Глава 12
Январь нес Лану сквозь ночной город, который казался теперь чужим и враждебным. Ее тело, неестественно холодное и податливое в его объятиях, было как живой, но сломленный артефакт. Его собственная скорость, невероятная даже для Древнего, казалась недостаточной, чтобы убежать от гнетущего чувства муки. Каждый метр пути был как вечность, наполненная ее дикой, неконтролируемой жаждой, ее красными, безумными глазами, в которых не было и тени его Ланы, лишь первобытное, неутолимое желание. Ее легкие, неловкие царапины на его шее были ничтожны по сравнению с той болью, что раздирала его изнутри. Символизм этих ран был огромен, как напоминание о том, что произошло, о том, во что она превратилась. Он крепко прижимал ее к себе, а его разум, несмотря на хаос воспоминаний и ужас недавней битвы, лихорадочно искал выход, решение в этом лабиринте отчаяния. Он спас ее, да. Но во что он ее спас? И что теперь? Как вернуть ту, прежнюю Лану?
Его вампирские чувства, обостренные до предела, словно чувствительные антенны, улавливающие малейшие колебания в сети бытия, подсказали ему путь. Январь мог чувствовать своих доноров всегда и везде, словно невидимые нити, сотканные из крови и энергии, связывали его с ними, ведя через тьму. И среди всех этих нитей, одна была особенно сильна, особенно ярка, словно маяк в безбрежном океане. Нить, ведущая к Леону. Почти неосознанно, в момент полного отчаяния, когда все другие возможности казались исчерпанными, его ощущения следа переключились на Леона, единственного, кто мог помочь. Он нес Лану не в свой замок, который, возможно, все еще был полем боя, а в тихое, уединенное убежище Леона, его надежный дом, где, как он надеялся, можно найти спасение.
Когда Январь ворвался в дом Леона, тот, несмотря на поздний час, не спал. Его лицо было бледным, морщины от беспокойства пролегли на лбу, он, должно быть, чувствовал хаос, разразившийся в городе, эхо битв, доносившееся даже сюда. Он поднял взгляд, и его глаза, полные тревоги, расширились от ужаса при виде Ланы в объятиях Января. Ланы, которая теперь была… не Ланой. Ее кожа была белее мрамора, глаза – кроваво-красные, словно два пылающих уголька, а из-за приоткрытых губ виднелись острые, хищные клыки, жаждущие утолить свою мучительную жажду.
Январь не произнес ни слова. Его тело, напряженное, как перед прыжком, двигалось с резкой, нечеловеческой требовательностью. Он подошел к Леону и, не спрашивая разрешения, принудил Лану выпить кровь Леона. Это было очень чувственное, почти насильственное действие, полное напряжения и скрытой боли.
Клыки Ланы вонзились в нежную кожу Леона, и горячая, пульсирующая кровь хлынула в ее рот, словно спасительный эликсир. Она выла, сопротивлялась, ее тело извивалось в его руках, но Январь держал ее крепко, его воля была непреклонна.
Затем, словно чудо, произошло нечто невероятное. Как только кровь Леона попала в ее систему, мучительный, всепоглощающий голод немного отступил. Словно тяжелая, черная завеса спала с ее разума, оставляя лишь острую, жгучую боль воспоминаний и осознание произошедшего. Лана, дрожа всем телом, отпрянула от Леона, ее глаза, еще недавно пылавшие безумием, теперь были полны ужаса. Она увидела кровь на его шее, на своих губах. Увидела ужас в его глазах, и ужас в собственных действиях. Страх, отвращение к себе, вина – все это обрушилось на нее с новой, сокрушительной силой.