Леон, его шея кровоточила, но его взгляд был полон не страха, а глубокого, безграничного сострадания. Он, услышав обрывки истории Ланы, о ее невольном превращении, о ее страданиях, как всегда, сам, благородно, предложил свою кровь. Его глаза были полны нежности, когда он медленно протянул ей руку, словно пытаясь удержать ее от падения в бездну.
— Не бойся, Лана. Это не ты. Я… я помогу тебе.
Январь, наблюдавший за этой сценой, почувствовал странное, острое жжение в груди. Это было чувство, которое он не испытывал веками, затерянное где-то в глубинах его бессмертного существования. Ревность. Не к власти, не к славе, а к этой хрупкой, нежной связи, что возникала между человеком и его бывшей доноршей, той, чью кровь он сам когда-то дарил ей. Он видел, как Лана смотрела на Леона – с благодарностью, с облегчением, с тем невыразимым теплом, которого он сам ей не мог дать, потому что был иным. Как Леон заботливо перевязывал ее раны, предлагая то, что ей было жизненно необходимо, не требуя ничего взамен.
Лана была запутана в своих чувствах, словно птица, пойманная в сеть противоречий. Она была благодарна Январю за спасение, за то, что он раскрыл прошлое, за тот интимный, жуткий момент, который навсегда связал их. Но теперь она была вампиром, монстром, и это была его вина, его проклятие. Она не хотела быть такой, боялась этого нового, дикого себя, этого голода, что точил ее изнутри. А Леон предлагал ей утешение, человечность (через свою кровь, конечно), которой ей так отчаянно не хватало, чтобы не потерять себя окончательно. Она начинала чувствовать, что Леон становится для нее якорем, единственным светлым пятном в этом новом, жутком, темном мире, в который ее низвергли. И помимо всего прочего, она волновалась за Января. Они были на пороге войны, которая грозила уничтожить все, к чему они стремились, все, что они любили. Январь, как Всадник, будет в самом пекле этой битвы. Она боялась, что он пострадает, что погибнет.
Он видел, как Лана смотрела на Леона – в ее глазах, еще недавно пылавших дикой жаждой, теперь отражалось нечто иное: благодарность, смешанная с облегчением, и то невыразимое тепло, которое он, Январь, никогда не мог ей дать, потому что был другим. Был вечным, был чужим этому миру. Как Леон, чьи руки, дрожащие от пережитого, бережно перевязывали ее раны, предлагал ей то, что было жизненно необходимо для ее исстрадавшегося существа, не требуя ничего взамен, кроме самого факта ее выживания.
Лана была запутана в своих чувствах, словно птица, пойманная в сеть противоречий, ее сердце разрывалось на части. Она была благодарна Январю, своему спасителю, за то, что он раскрыл ее прошлое, за тот интимный, жуткий момент, который навсегда связал их кровью, пусть даже и превращенной. Но теперь она была вампиром, монстром, существом, порожденным тьмой, и это была его вина, его проклятие, которое он возложил на нее. Она не хотела быть такой, боялась этого нового, дикого себя, этого голода, что точил ее изнутри, угрожая поглотить остатки ее души. А Леон… Леон предлагал ей утешение, человечность, что-то неуловимое, но такое необходимое, которое она могла обрести лишь через его кровь, через его бесконечное сострадание. Это было ее единственное спасение, ее якорь в этом новом, жутком, темном мире, в который ее низвергли.
Но помимо всего этого, ее сердце сжималось от тревоги за Января. Они были на пороге войны, которая грозила уничтожить все, к чему они стремились, все, что они любили. Январь, как один из Всадников, будет в самом пекле этой битвы, в центре бури. Она боялась, что он пострадает, что погибнет, этот вечный, одинокий воин, который, несмотря на свою холодность, так неожиданно проявил заботу.
В этот момент, когда мир Ланы рушился и перестраивался, когда ее душа металась между жаждой и остатками человечности, между страхом перед монстром в себе и надеждой на искупление, она тихо прошептала:
— Январь… Береги себя.
Эти слова, слабые, почти невесомые, прозвучали как последний отголосок ее прежней жизни. Январь, стоявший неподалеку, услышал их. Он видел, как она смотрела на Леона, видел ее смятение, ее страх, и чувствовал, как его собственное сердце, вечно холодное, сжимается от мучительной ревности, от страха потерять ее навсегда. Он знал, что Лим, еще одна сломленная душа, также нуждалась в помощи, что Арес был занят Зеррой, что мир стоял на краю пропасти. Но сейчас все это казалось далеким и незначительным по сравнению с этой болью, с этой мыслью о том, что он может потерять Лану, потерять ее снова, на этот раз навсегда.
Леон, почувствовав колебания Ланы, мягко коснулся ее руки.
— Мы справимся, Лана. Вместе. Мы найдем выход.
Его голос был полон уверенности, но в глазах читалась тревога. Он понимал, что Лана не просто ранена – она сломлена. И что путь к исцелению будет долгим и трудным.
Январь же, наблюдая за этой сценой, принял свое решение. Тяжелое, мучительное, но его. Он не мог допустить, чтобы Лана ушла от него. Не мог позволить ей вернуться в мир людей, в мир, где ему не было места. Он утаил информацию о Зере, о возможности ее исцеления. Он боялся. Боялся ее потерять. Боялся этой пустоты, которая вновь образовалась бы в его вечной жизни. И этот страх, этот эгоизм, был сильнее его благородных порывов. Он, Январь, Всадник, стал проклятием для той, кого он стремился спасти.