Акэми потащила упиравшегося юношу к сосновой роще и указала ему на камень, на котором были выбиты странные стихи:
– Видишь? Какое еще нужно доказательство? – гордо проговорила Акэми.
– Пустые слова, бессмысленная выдумка, которую сочиняют поэты.
– В Сумиёси есть еще цветы и вода, которые помогают человеку забыть о чем-нибудь.
– Предположим. А тебе это зачем?
– Очень просто. Спрячу раковину в оби или в рукав и все забуду. Самурай рассмеялся.
– Хочешь стать более рассеянной, чем сейчас?
– Да. Хочу забыть все. Меня преследует нечто, мучающее меня днем и не дающее заснуть ночью. Вот я и разыскиваю раковину. Не уходи, поищем вместе.
– Нашла время для детских игр! – презрительно проговорил самурай и, вспомнив о задании, умчался прочь.
В минуты грусти Акэми казалось, что она обретет покой, забыв прошлое и живя одним настоящим. Она пока не решила, как поступить с дорогими ей воспоминаниями – сохранить их или выбросить в море. Если вправду существует раковина забвения, она не оставит ее при себе, а подсунет в рукав Сэйдзюро. Акэми вздохнула, воображая, какой приятной станет жизнь, если тот о ней забудет.
От мысли о Сэйдзюро у Акэми похолодело сердце. Она считала, что он существует на свете только для того, чтобы погубить ее юность.
Когда он досаждал ей объяснениями в любви, Акэми находила спасение в мыслях о Мусаси. Воспоминания о нем не только спасали ее, но и доставляли страдания, вызывая желание перенестись в мир фантазии. Она боялась своей мечты, подозревая, что Мусаси давно о ней забыл. «Как бы изгнать его образ из воспоминаний!» – сокрушалась Акэми.
Голубые воды Внутреннего моря вдруг повлекли ее к себе. Акэми вздрогнула. Как легко можно исчезнуть в них!
Мать Акэми, а тем более Сэйдзюро не знали, что девушку посещают отчаянные мысли. Все считали ее счастливой, немного капризной, бутоном, которому еще предстоит расцвести и познать настоящую любовь. Око и посетители «Ёмоги» обитали за пределами существа Акэми. Она смеялась и шутила в их присутствии, звеня колокольчиком на оби, манерничала, когда требовалось, но, оставаясь одна, впадала в задумчивость и грусть.
Слуга из постоялого двора прервал ее размышления. Завидев Акэми у камня со стихами, он подбежал, торопливо говоря:
– Барышня, куда же вы запропастились? Вас ищет молодой учитель, он очень волнуется.
Сэйдзюро был один. Он грел руки под красным стеганым одеялом, покрывавшим жаровню. В комнате было тихо. Сосны в саду шелестели на зимнем ветру.
– Неужели выходила в такой холод? – спросил Сэйдзюро.
– Холод? Ничуть. На берегу даже припекает.
– Что делала там?
– Искала раковину.
– Как дитя малое!
– А я еще не взрослая.
– Сколько, по-твоему, тебе исполнится в следующий день рождения?
– Не имеет значения. Я все еще ребенок. Разве это плохо?
– Вот именно, очень плохо. Ты должна обдумать планы матери о твоем будущем.
– Матери? Ей нет до меня дела. Она считает, что сама еще молодая.
– Сядь!
– Не хочу. Здесь слишком жарко. Не забывай, я еще маленькая.
– Акэми! – Сэйдзюро, сжав ее запястье, притянул к себе. – Никого нет. Твоя мать предусмотрительно вернулась в Киото.
Акэми, застыв от неожиданности, взглянула на горящие глаза Сэйдзюро. Она хотела вырваться, но самурай держал ее за руку.
– Почему ты убегаешь? – укоризненно промолвил Сэйдзюро.
– Я не убегаю.
– Здесь ни души. Прекрасный случай, Акэми.
– Для чего?
– Не упрямься! Мы знаем друг друга почти год. Тебе известно о моих чувствах. Око давно дала мне разрешение. Она говорит, что ты избегаешь близости со мной, потому что я не нашел правильного подхода к тебе. Так давай же сегодня…
– Замолчи! Отпусти руку! Сейчас же!
Акэми, неожиданно замолчав, стыдливо опустила голову.
– Я тебе совсем не нравлюсь?
– Замолчи! Пусти!
Рука Акэми онемела в тисках Сэйдзюро, но он не выпускал ее. Девушка не могла сопротивляться боевому приему в стиле Кёхати.
Сэйдзюро сегодня не походил на себя. Он часто обретал радость и утешение в сакэ, но в это утро не выпил ни капли.
– Акэми, почему ты так ко мне относишься? Хочешь унизить?
– Не хочу говорить с тобой. Отпусти, или я закричу.
– Кричи! Никто не услышит. Главный дом далеко, да я предупредил, чтобы меня не беспокоили.
– Я хочу уйти.
– Не пущу.
– Мое тело тебе не принадлежит.
– Думаешь? Спроси-ка лучше у матери! Я, разумеется, заплатил вперед.
– Пусть мать продала меня, но я не продаюсь! Тем более человеку, которого ненавижу больше смерти.
– Ах, так! – взревел Сэйдзюро, набрасывая на голову Акэми красное одеяло.
Девушка пронзительно закричала.
– Кричи, мерзавка! Кричи сколько хочешь. Никто не придет.
На сёдзи, освещенных бледным солнцем, двигались тени сосен, словно ничего не произошло. На дворе стояла тишина, нарушаемая отдаленным шумом моря и голосами птиц.
Глухие рыдания Акэми смолкли. Вскоре в коридор вышел смертельно бледный Сэйдзюро, прикрывая правой рукой окровавленную и исцарапанную левую.
Спустя несколько мгновений дверь резко распахнулась, и из комнаты выбежала Акэми. Сэйдзюро, обматывавший полотенцем руку, вскрикнул от неожиданности. Он пытался остановить Акэми, но не успел. Девушка как безумная промчалась мимо.
Сэйдзюро нахмурился, но не пошел следом за Акэми. Она пробежала по саду и скрылась в другой части постоялого двора.
Озабоченность на лице Сэйдзюро вскоре сменилась кривой ухмылкой. Она выражала глубокое удовлетворение.
Геройская смерть
– Дядюшка Гон!
– Что?
– Устал?
– Немного.
– Так я и думала. Я тоже запыхалась. Какая же красота вокруг! Видишь вон то апельсиновое дерево? По-моему, это священное дерево Вакамии Хатимана.
– Похоже.
– Когда императрица Дзингу покорила Корею, то правитель Силла послал ей восемьдесят кораблей дани. Это дерево было первым подношением.
– Взгляни на Конюшню священных лошадей! Видишь того коня? Наверняка тот, который пришел первым на ежегодных скачках в Камо.
– Ты про белого коня?
– Да-да. А что на этой вывеске?
– Написано, что бобы из фуража лошадей целебные. Если сделать из них отвар и пить на ночь, то перестанешь кричать во сне и скрипеть зубами. Возьмем тебе?
– Не глупи, – засмеялся дядюшка Гон. Затем, оглянувшись, спросил: – А где Матахати?
– Сзади где-то плетется.
– А, вижу! Отдыхает у помоста для священных танцев.
Старуха махнула рукой, подзывая сына.
– Мы пойдем в эту сторону, посмотрим великие ворота-тории, но сначала полюбуемся большим фонарем.
Матахати неохотно поплелся следом. Он неотлучно находился при матери с тех пор, как она поймала его в Осаке. И все это время они были на ногах, бредя без устали. Его терпение иссякло. Можно стерпеть десяток дней хождения по достопримечательностям, но Матахати боялся, что мать и Гон заставят его искать их общих врагов. Он попытался разубедить их, говоря, что ему лучше одному найти Мусаси и расправиться с ним. Мать не хотела даже слышать об этом.
– Наступает Новый год, – наставительно говорила она, – и я хочу встретить его с тобой. Мы слишком давно не праздновали вместе, а этот Новый год может оказаться последним.
Матахати понимал, что он не сможет ей отказать, но про себя твердо решил отделаться от родных сразу после праздника. Осуги и Гон предались истовой вере, очевидно чувствуя, что жить им уже недолго. Они останавливались у каждого синтоистского и буддийского храма, делали приношения, долго молились богам и буддам. Весь сегодняшний день они провели в храме Сумиёси.
Матахати, которому до смерти надоели благочестивые хождения, плелся сзади.
– Нельзя ли побыстрее? – подгоняла его Осуги.
Матахати и не думал убыстрять шаг. Мать раздражала его, как и он ее.