Следующий день Мусаси лечил ногу всеми известными ему средствами. Он парил ее в сыворотке от перебродивших бобов, но опухоль увеличилась. Мусаси мутило от запаха сыворотки. Колдуя над ногой, Мусаси ругал себя за глупое решение завернуть в Исэ. Следовало прямиком отправиться в Киото.
Ночью боль в ноге, закутанной ватным одеялом, сделалась нестерпимой, жар усилился. Утром Мусаси испробовал другие средства. Хозяин гостиницы дал ему мазь, уверяя, что в их семье ею исцеляются из поколения в поколение. Опухоль не спадала. Мусаси казалось, что нога набухает, как соевый творог-тофу, тяжелеет, как бревно.
Непривычное состояние заставило Мусаси задуматься. Впервые в жизни он пролежал в постели три дня подряд. Он не помнил себя больным, кроме одного случая в детстве, когда у него был нарыв на голове. «Болезнь – худший враг, – рассуждал Мусаси. – Я бессилен против ее власти». До сего времени он воспринимал врагов как внешнюю опасность. Состояние, когда враг поразил его изнутри, было неожиданным и обескураживающим. «В году не так много дней, – думал Мусаси. – Я не могу оставаться в бездействии!» Его давила тоска, ребра, казалось, сжимали сердце, ему не хватало воздуха. Мусаси решительно сбросил одеяло. «Если я не могу одолеть недуг, как я собираюсь победить всю школу Ёсиоки?» – спросил он себя.
Мусаси заставил себя сесть на ноги в официальной позе, надеясь задавить дьявола, забравшегося внутрь его тела. Боль пронзила его чуть не до обморока. Он сидел лицом к раздвинутым сёдзи, закрыв глаза. Красное, от жара лицо через некоторое время побледнело, голова перестала пылать. Мусаси не был уверен, что дьявол покорится его непреклонной воле. Мусаси открыл глаза и увидел перед собой лес вокруг храма Исэ. За ними возвышалась гора Маэ, немного восточнее – гора Асама, а между ними к небу вознесся пик, который смотрел свысока на соседей и словно дразнил Мусаси.
«Как орел», – подумал Мусаси, не зная, что вершину действительно называют Орлиной горой. Надменность горы оскорбляла его. Пренебрежение, излучаемое горой, пробудило в Мусаси боевой дух. Мусаси одолевали мысли о Ягю Сэкисюсае, старом мастере меча. Сэкисюсай походил на этот гордый пик, и вскоре Мусаси уже казалось, что пик и есть Сэкисюсай, который взирает на него из-за облаков и смеется над его слабостью и ничтожеством.
Глядя на гору, Мусаси на какое-то время забыл о боли в ноге, но вскоре она вернулась. Поставь он ногу в кузнечный горн, страданий было бы ненамного больше. Он вытащил из-под себя нечто толстое и круглое, не узнавая собственную ногу. Мусаси позвал служанку, нетерпеливо стуча кулаком по татами, потому что она не спешила появиться.
– Где все? – кричал он. – Подайте счет! Я уезжаю. Приготовьте еду – жареный рис. И еще три пары крепких соломенных сандалий.
Вскоре Мусаси хромал по улицам старинного торгового городка, где, по преданию, родился знаменитый воин Тайра-но Тадакиё, герой «Истории войны Хогэн». Сейчас ничто здесь не напоминало о герое. Это был веселый квартал под открытым небом, со множеством харчевен и женщин. Продажных соблазнительниц было больше, чем деревьев. Они зазывали прохожих, цеплялись за рукава, кокетничали, заманивали, дразнили. Мусаси пришлось буквально продираться сквозь них, отворачиваясь от их наглых взоров.
– Что с ногой?
– Полечить тебя?
– Давай ногу разотру!
Женщины тянули его за одежду, цеплялись за руки.
– Такому красавчику не к лицу хмуриться!
Покрасневший Мусаси продвигался вперед почти вслепую. Он не знал защиты против такого нападения. Мусаси извинялся, отговаривался, еще больше раззадоривая женщин. Одна из них назвала его «хорошеньким, как детеныш пантеры», и набеленые руки еще настойчивее замелькали вокруг Мусаси. В конце концов он просто бросился наутек, забыв о манерах и достоинстве. Шляпа слетела с его головы. Женский хохот сопровождал его до тех пор, пока он не оказался за городом.
Мусаси не мог спокойно относится к женщинам. Возбуждение, вызванное прикосновением их рук, будоражило его. От воспоминания о терпком аромате белил сердце его учащенно билось, и сила воли не могла обуздать волнение. Этот враг грознее противника с обнаженным мечом, потому что Мусаси не знал, как его одолеть. По ночам, охваченный желанием, он метался без сна. Предметом его похотливой мечты становилась порой невинная Оцу.
Боль в ноге отвлекла его от женщин. Ему пришлось бежать, хотя он едва мог передвигаться, и ему казалось, что он ступает в расплавленный металл. Боль пронзала от ступни до макушки. Губы стали пунцовыми, а руки липкими, как мед, волосы взмокли от пота. Он собирал последние силы, чтобы приподнять больную ногу. Порой ему казалось, что он вот-вот рухнет оземь. Мусаси знал, что боль сама по себе не пройдет. Покидая постоялый двор, он настроился преодолеть предстоящую пытку. Мусаси проклинал при каждом шаге больную ногу, едва не теряя сознание.
Он перешёл реку Исудзу и оказался в пределах Внутреннего храма. Настроение его изменилось. Мусаси ощущал божественное присутствие, он чувствовал его в травах, деревьях, в голосах птиц. Мусаси не мог выразить словами священную благость, разлитую вокруг.
Мусаси со стоном привалился к корням огромной криптомерии, обхватив ногу руками. Он долго сидел в этой позе, неподвижный, как скала, снедаемый изнутри лихорадочным огнем, а холодный ветер студил его кожу.
Что погнало его с постоялого двора? Любой на его месте оставался бы там до выздоровления. Не ребячество или глупость поддаться порыву? Не одно нетерпение владело Мусаси. Несмотря на боль и физические страдания, дух его был бодр и крепок. Подняв голову, Мусаси зорко огляделся, всматриваясь в объявшую его бесконечность.
Сквозь монотонный скрип деревьев храмового леса Мусаси уловил другие звуки. Где-то поблизости флейты и свирели выводили старинную мелодию, посвященную богам, и звонкие детские голоса пели молитву. Влекомый умиротворением музыки, Мусаси попытался встать. Закусив губу, он пересилил непослушное тело. Добравшись до глинобитной стены, окружавшей храм, Мусаси заковылял вдоль нее, опираясь о стену обеими руками. Передвигался он боком и неуклюже, как краб.
Небесная музыка лилась из сооружения, стоявшего отдельно от храма. В зарешеченных окнах горел свет. Это был Дом девственниц – девушек, давших обет служить божествам. Здесь их учили играть на старинных инструментах, исполнять священные танцы, родившиеся много веков назад.
Мусаси, добравшись к входу с тыльной стороны дома, заглянул внутрь, но никого не увидел. Он облегченно вздохнул, потому что не надо было объяснять свое появление. Сняв меч и заплечный мешок, он связал их и повесил на колышек с внутренней стороны стены. Мусаси заковылял назад к реке Исудзу.
Часом позже обнаженный Мусаси, разбив корку льда, погрузился в студеную воду. Он плескался в реке, нырял, ощущая духовное очищение. К счастью, кругом не было ни души. Любой священнослужитель прогнал бы его прочь, приняв за умалишенного.
В Исэ есть старинная легенда о лучнике по имени Никки Ёсинага. Когда-то он напал на храм и, овладев территорией, стал ловить рыбу в священной реке Исудзу и охотиться с соколом в священном лесу. Боги ниспослали на него безумие за святотатство. Мусаси, купавшийся в ледяной воде, сошел бы за призрака легендарного безумца.
Накупавшись, Мусаси, как птичка, выпорхнул на прибрежный камень. Пока он вытирался и одевался, пряди его волос превратились в сосульки.
Мусаси было необходимо купание в ледяной воде священной реки. Если его тело не выдержит холода, то как ему одолеть более серьезные опасности на жизненном пути? Он думал не об отвлеченной угрозе, а о предстоящей встрече с Ёсиокой Сэйдзюро и учениками его школы. Они соберут свои лучшие силы, потому что решалась судьба школы Ёсиоки. Им оставалось одно – убить Мусаси, и он знал, что люди идут на любые уловки ради спасения собственной шкуры.