В такой ситуации обыкновенный самурай твердил бы о «беспощадной борьбе», о «готовности встретить смерть», но для Мусаси подобные заявления были вздором. Борьба не на жизнь, а на смерть – всего лишь животный инстинкт. Встретить смерть, зная, что она неминуема, не так уж сложно. Способность сохранять хладнокровие накануне встречи со смертельной опасностью – вот высшая ступень духовного развития.
Мусаси не боялся смерти, но его целью была победа, а не спасение жизни, и он настраивал себя на достижение этой задачи. Пусть умирают геройской смертью те, кому это нравится. Мусаси жаждал только героической победы.
Киото был недалеко, километрах в восьмидесяти. При нормальной ходьбе Мусаси добрался бы до него за три дня, но сколько времени потребуется для моральной подготовки? Готов ли он внутренне к схватке? Едины ли его дух и разум?
Мусаси не мог утвердительно ответить на эти вопросы. Он чувствовал в глубине души слабость и сознавал свою незрелость. Он прекрасно понимал, что не достиг духовных высот истинного мастера, что ему далеко до гармонии и совершенства личности.
Сравнивая себя с Никканом, Сэкисюсаем или Такуаном, он сознавал собственную слабость. Оценивая свои способности и возможности, он обнаруживал не только уязвимые погрехи, но и пока что непроявленные свойства натуры.
Он не мог считать себя знатоком «Искусства Войны» до тех пор, пока не пройдет с триумфом по жизни, оставив в мире незабываемый след.
Тело его содрогнулось, когда он закричал:
– Я буду победителем!
Ковыляя по берегу вверх по реке, он оглашал священный лес громогласным кличем:
– Я буду победителем!
Мусаси миновал притихший подо льдом водопад, карабкаясь, как пещерный человек, через валуны, продираясь сквозь заросли в глубоких распадках, куда прежде не забирались люди. Краснолицый, как демон, Мусаси, цепляясь за скалы и лианы, шаг за шагом продвигался вперед.
Выше места под названием Итиносэ начиналось ущелье длиной километров в пять. Река здесь была такой порожистой и бурной, что даже форель не могла пробиться против течения. Ущелье замыкалось отвесной скалой. Говорили, что по склону могли вскарабкаться только обезьяны и горные духи. Мусаси, взглянув вверх, коротко бросил: «Отсюда путь лежит на вершину Орлиной горы». Его охватил восторг. Не существовало преград, которые он не преодолел бы. Подтягиваясь за лианы, он начал путь наверх по скалистой стене, карабкаясь и срываясь, движимый силой, которая словно бы делала его тело невесомым.
Мусаси добрался до вершины скалы и задохнулся от восхищения. Он видел под собой пенистый след реки и серебристые песчаные косы залива Футамигаура. Впереди, за редкой рощицей, окутанной ночным туманом, лежало подножие Орлиной горы.
Гора – это Сэкисюсай. Пик насмехался над ним, как и в те дни, когда Мусаси лежал больным. Мятежному духу Мусаси было непереносимо надменное превосходство Сэкисюсая. Оно подавляло его, препятствовало его продвижению вперед.
Мусаси решил взобраться на вершину горы и выместить на ней гнев – попрать ее ногами, словно это голова Сэкисюсая, показать, что Мусаси хочет и может победить.
Мусаси взбирался вверх, преодолевая сопротивление кустарника, деревьев, льда, – врагов, которые отчаянно удерживали его. Каждый шаг, каждый вдох давался с боем. Недавно холодная кровь сейчас кипела в жилах Мусаси, он обливался потом, и морозный воздух окутывал паром его разгоряченное тело. Мусаси, раскинув руки, приник к красной поверхности скалы, нащупывая ногами опору. Нога срывалась, и лавина мелких камней скатывалась в рощу внизу. Три, шесть, девять метров – и Мусаси достиг облаков. Глядя на него снизу, можно было подумать, что он парит в воздухе. Пик по-прежнему холодно взирал на него сверху.
Теперь, вблизи от вершины, Мусаси каждый миг рисковал жизнью. Одно неверное движение – и он покатится вниз в потоке камней и пыли. Он хрипло дышал, хватая ртом воздух. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он продвигался на полметра и отдыхал, потом еще рывок и остановка, чтобы перевести дух.
Весь мир лежал у его ног: большой лес вокруг храма, белая полоска реки, гора Асама, гора Маэ, рыбацкая деревня в Тобе и безбрежный простор моря. «Почти добрался, – подумал Мусаси. – Еще немного!»
«Еще немного!» Легко сказать, но трудно сделать! «Еще немного» – вот что отличает меч победителя от меча побежденного.
Запах пота стоял в ноздрях Мусаси. Ему мерещилось, будто он уткнулся в грудь матери. Шершавая поверхность горы казалась ее кожей. Мусаси клонило ко сну. Камень, сорвавшийся в этот момент из-под большого пальца ноги, привел его в чувство. Мусаси нащупал новую опору.
«Я почти на вершине!» Руки и ноги сводило от боли, но пальцы цеплялись за крохотные трещины в камне. Мусаси твердил себе, что стоит ему расслабиться духом или телом, как в один прекрасный день ему придет конец как профессионалу фехтовальщику. Он знал, что судьба поединков решается сейчас и здесь.
«Это тебе, Сэкисюсай! Тебе, негодяй!» Каждым подтягиванием вверх он ниспровергал гигантов, которых почитал, тех выдающихся людей, которые увлекли его сюда, которых он непременно победит. «Это тебе, Никкан! И тебе, Такуан!»
Он карабкался по головам своих идолов, топтал их, показывал им свое превосходство. Мусаси и гора слились воедино, но гора, изумленная упорством вцепившегося в нее существа, сердито плевалась в него галькой и песком. Мусаси задыхался, словно кто-то зажал ему рот. Он вжимался в гору, но порывы ветра отрывали его от поверхности.
Мусаси вдруг обнаружил, что лежит на животе. Он закрыл глаза, боясь шевельнуться. Душа его пела. Теперь он увидел небо, объявшее его со всех сторон, и первые лучи зари, окрасившие белое море облаков.
«Добрался! Я победил!»
Как только Мусаси понял, что достиг вершины, воля его лопнула, как тетива лука. Ветер хлестал его по спине песком и камнями. Здесь, на грани земли и неба, неописуемая радость переполнила существо Мусаси. Разгоряченное тело слилось с камнем. В лучах нарождавшегося дня дух человека и дух горы творили великое таинство. Охваченный неземным восторгом, Мусаси впал в глубокий сон.
Когда Мусаси проснулся, голова его была ясной, как кристалл. Ему хотелось броситься в голубую высь и резвиться в ней, подобно угрю в ручье.
– Надо мной только небо! – кричал Мусаси. – Я на голове орла.
Он стоял в красных лучах восходящего солнца, простерев к небу мощные, всепобеждающие руки. Крепкие ноги попирали вершину. Мусаси, взглянув на них, увидел, как из больной ноги хлынул поток гноя. В небесной чистоте повис странный запах из мира людей – волнующий запах преодоленной опасности.
Зимний мотылек
Каждое утро, закончив дела в храме, мико – девушки, жившие в Доме девственниц, отправлялись с книжками в руках в классную комнату в дом Аракиды, где их обучали грамматике и стихосложению. Они исполняли ритуальные танцы-кагура в белых шелковых косодэ и малиновых хакама, но сейчас девушки были в хлопчатобумажных косодэ с короткими рукавами и белых хакама. В этой одежде они учились и выполняли хозяйственные работы в храме. Младшим было тринадцать, самой старшей – двадцать.
Они появились из бокового входа Дома девственниц, и одна из девушек воскликнула:
– Что это? – Она показывала на дорожную котомку и мечи, оставленные Мусаси прошлой ночью. – Чьи это вещи?
– Какого-то самурая.
– Верно!
– А может, вор бросил?
Девушки удивленно переглядывались, взволнованно дыша, словно наткнулись на самого вора, задремавшего после обеда.
– Надо сообщить госпоже Оцу, – предложила одна из них. Девушки гурьбой побежали к комнате Оцу.
– Учительница! Выйдите, пожалуйста! Мы нашли что-то странное!
Оцу, отложив кисть, поднялась из-за письменного столика и выглянула во двор.
– В чем дело? – спросила она.