Браслет.
Тонкий, серебряный, с крошечным, изящным замочком в форме сердца. Она подарила его брату на прошлый день рождения. Он оказался ему маловат, но Миша, упрямый и сентиментальный, все же умудрился его застегнуть, не разорвав звенья. «Больше не сниму, – тогда пошутил он, корчась от натуги. – Только с кистью вместе!» Они тогда смеялись над этой глупой фразой. Но сейчас… Сейчас этот браслет, символ братско-сестренской любви и глупой шутки, был на запястье этой рыжей девчонки, которая «не разделяла пристрастий своей сестры».
Не разделяешь пристрастий? – Мысль пронеслась, как электрический разряд, ударив прямо в солнечное сплетение. Значит, пришла помочь? С браслетом моего брата на руке?
Тревожный колокол забил в мозгу Алёны с такой силой, что заглушил все остальное. Но тело среагировало раньше сознания. Левая рука, словно волчий капкан, впилась в горло Ольги, вдавив ее голову в вонючую подушку. Пальцы стиснули шею с такой силой, что ногти, словно когти коршуна, вонзились в мягкую кожу. Правая рука, державшая тлеющую сигарету, двинулась вниз – раскаленный кончик с шипением вонзился прямо в широко распахнутый, полный ужаса и непонимания глаз Ольги.
Хриплый, нечеловеческий визг вырвался из пережатого горла Ольги. Она забилась, пытаясь оттолкнуть Алёну, но ее жалкие попытки лишь заставили пальцы на горле сжаться еще сильнее. Тонкие алые струйки крови выступили из царапин на шее, поползли вниз, за воротник футболки, смешиваясь с потом агонии.
– Молчать, сука! – прошипела Алёна. Голос ее был чужим, низким, безумным, пропитанным ледяной яростью. – А теперь правду. Он жив? Да – моргни два раза. Нет – один. Моргай, тварь!
Вместо ответа, трясущаяся, ослабевающая правая рука Ольги медленно поднялась. Не моргая искалеченным глазом, она показала Алёне средний палец. Жест презрения. Последний акт неповиновения. Ее глаза закатились, тело обмякло. Но Алёна не ослабляла хватку. Она сжимала, сжимала, пока под пальцами не перестало биться что-то живое, пока хрип не сменился полной, мертвой тишиной. Она сжимала долго, гораздо дольше, чем было нужно.
Судя по часам на запястье мертвой девушки – электронным, с резиновым ремешком, – Алёна задушила ее десять минут назад. Десять минут она сидела неподвижно, как изваяние, уставившись в одну точку на грязной стене, рядом с еще теплым, но уже неодушевленным телом девушки, которую сама только что убила. Десять минут она была хладнокровной убийцей. Десять минут назад прежняя Алёна, студентка с крестиком на груди, умерла. Не физически. Она почувствовала, как умирает внутри. Духовно. Та светлая, может, и не очень верившая, но все же человеческая сущность, которую она инстинктивно берегла, просто испарилась. Растворилась в клубах сигаретного дыма и запахе крови. На ее месте зияла пустота, холодная и бездонная. Теперь Алёна была лишь оболочкой. Механизмом из плоти, костей и ледяной решимости.
Еще десять минут спустя Алёна методично снимала с безжизненно свисающей, уже холодеющей руки тонкий серебряный браслет с замочком в виде сердечка. Замкнутое сердце Миши. Она надела его себе на запястье. Холод металла был приятен. Часы – те самые электронные – она тоже сняла. Они неожиданно остановились. Цифры замерли: ровно 05:10. Несмотря на это, Алёна спокойно надела часы на руку рядом с браслетом. Символы остановившегося времени и украденной жизни. Она прикурила новую сигарету. Дым заклубился в тихом воздухе комнаты, где теперь пахло смертью, страхом и тлением. Она была готова. Путь на кухню, за ножом, был свободен. А потом – в подвал. За Мишей. Или за тем, что от него осталось. Алена не чувствовала страха. Только холод. И цель.
Ольга не солгала. Путь к кухне пролегал сквозь мертвую, гнетущую тишину и Алёна действительно не встретила ни души. Но это отсутствие жизни лишь сильнее сжимало ледяным кольцом ее сердце. Торопиться следовало не из-за возможной встречи, а потому что каждый лишний миг, проведенный в этом проклятом месте, впитывался в кожу, как яд, разъедая остатки рассудка. На кухне, в царстве нержавеющей стали и запаха старого жира, ее выбор пал на два предмета: увесистый кухонный топорик с туповатым, но смертоносным лезвием, предназначенным для рубки костей, и нож среднего размера – не шеф-поварской изящности, а рабочую лошадку с деревянной, потертой рукояткой, за которую рука схватилась с первобытной уверенностью.