Выбирая нож, Алёна случайно опустила взгляд на отполированную до зеркального блеска столешницу. И замерла. В холодной стали отражалось ее лицо. Но не ее. Нет, черты были те же – бледная кожа, запавшие от усталости и ужаса глаза, спутанные волосы. Но взгляд... Взгляд, пойманный в стальной ловушке, принадлежал не ей. Это были черные, бездонные колодцы, выжженные дотла и наполненные до краев нечеловеческим отчаянием и ледяной, всепоглощающей злобой. Зрачки казались бездонными провалами в иной, безнадежно темный мир. Он смотрел на нее из глубины нержавейки, этот незнакомец с ее лицом, и этот взгляд одновременно леденил душу и притягивал, как пропасть. Алёна почувствовала, как что-то холодное и чужое шевелится у нее внутри, откликаясь на этот немой призыв из стали.
Шаги. Резкие, торопливые, за спиной. Инстинкт, выкованный за эту адскую ночь, сработал быстрее мысли. Тело развернулось на звук в едином порыве, рука с топором описала короткую, сокрушительную дугу вниз, рука с ножом – смертоносный укол вперед. Алёна отчетливо увидела, как в ее поле зрения ворвалось перекошенное удивлением лицо – лицо людоеда, его рот, обнаживший желтые клыки в предсмертном оскале. Увидела тупой топор, с хрустом и чавкающим звуком рассекающий череп до самой переносицы, словно спелый арбуз. Увидела кровавый фонтанчик мозговой ткани, брызнувший из раны. Увидела, как рукоятка ножа, вонзившегося чуть ниже горла, в ключицу, мелко и жутко завибрировала от удара, передавая дрожь по ее руке до самого плеча. Трупное оцепенение охватило нападавшего, он рухнул на колени.
Но реальность, всегда более жестокая, чем самые страшные видения, предъявила иную картину. На коленях перед ней, с топором, глубоко вошедшим в лоб, и ножом, торчащим из ключицы, стоял не людоед. Это был он. Тот, кого она оплакала, чью ужасную кончину в подвале она представила во всех леденящих кровь подробностях. Миша. Голый, изможденный, как после долгой болезни. Левая рука... там, где должна была быть кисть, торчала уродливая, воспаленная культя, обрубленная чуть выше запястья. И на этом запястье, на оставшейся полоске кожи, просматривался бледный, но узнаваемый след – след от браслета с замочком в виде сердечка. Подарок любимой сестры на день рождения. Дешевенький, но носившийся с такой гордостью.
Брат и сестра замерли на коленях друг перед другом, как извращенная пародия на молитву. Алёна не помнила, как притянула к себе окровавленное, уже бездыханное тело брата, прижала его холодную голову к своей груди, пропитанной его же кровью. Мелкая, неконтролируемая дрожь била ее тело, сотрясая изнутри, как в лихорадке. Но лицо... лицо было словно вылеплено из холодной серой глины. Ни один мускул не дрогнул. Глаза, широко открытые, были сухими и мертвенно-тусклыми, лишенными всякого блеска. Кровь отхлынула от кожи, оставив мертвенную, восковую бледность. Маска абсолютной пустоты, за которой бушевала бездна.
И тогда из этой бездны вырвался крик. Нечеловеческий, оглушительный, раздирающий глотку и воздух. Истошный вопль, вобравший в себя всю боль мира, всю тоску, все отчаяние, которое только может вместить человеческая душа. Алёна даже не поняла, что это ее собственный голос. Крик вырывался откуда-то из самых глубин, из первородного хаоса, как перегретый пар из лопнувшего котла, как извержение вулкана горячей агонии. Он несся по кухне, ударялся о сверкающие поверхности плиты, холодильника, столешницы, отражался, множился, возвращался к ней эхом, усиленным в десятки раз, обрушиваясь на нее лавиной звукового кошмара. А потом – резкий, как удар гильотиной, обрыв. Тишина. Глубокая, абсолютная, давящая. Алёна перестала слышать не только отзвуки своего крика, но и вообще что-либо. Шум в ушах сменился вакуумом. Она закрыла глаза и позволила этой ледяной, беззвучной пустоте поглотить себя целиком, раствориться в небытии.
Сколько длилось это состояние – секунда, минута, вечность – не имело значения. Время перестало течь. Но возвращение было неизбежным. Она открыла глаза. Мир оставался прежним. Слишком реальным. Она все еще была жива. Ее душераздирающий вопль не привлек никого. Никто не пришел добить ее, разорвать на части, пока она была уязвима. Но даже этому факту ее заледеневший разум не придал значения. То, что она дышала, что ее сердце билось – это было не спасением, а продолжением пытки. Каждый вдох лишь сильнее раздувал адский костер вины, пылавший у нее внутри. Брата не вернуть. Как не вернуть и ту девушку, Ольгу, что осталась лежать в спальне наверху. Это она, Алёна, лишила ее жизни. Забрала жизнь вместе с будущим. Но этого показалось мало. Безжалостная убийца, пробудившаяся в ней вслед за первой смертью, потребовала и вторую жертву. Жизнь молодого парня с его мечтами, надеждами, глупым сердечком-браслетом. Жизнь брата. И никакие, даже самые изощренные муки ада, не смогли бы искупить этот грех. Это клеймо, это бремя навеки впилось в ее душу, приросло к костям. Ничего нельзя исправить. Ничего. Оставалось лишь одно – покарать тех, кто сделал ее чудовищем. И если она не добьется этой цели, то груз вины ляжет на нее целиком, и смерть она встретит не как избавление, а как последнее, заслуженное наказание. Отныне ее жизнь висела на волоске, в руках безмолвного, непостижимого Господа. Пусть Он сам решит, какой кары заслуживает обесчестившая себя христианка.