- Ничего. Я думаю, Мишаня прав и нам лучше вернуться в трактир. А уж с рассветом займусь поисками вашей машины. Всё-таки, как никак, а я всё ещё майор полиции.
Вернувшись в трактир, Алёну встретила всё та же душная, пропитанная запахами жареного мяса и табака, атмосфера. Но теперь за их прежним столиком восседал незнакомец – мужчина в грязной, промасленной спецовке, лицо его скрывала щетина, давно не знавшая бритвы. Его мутные, словно затянутые пеленой глаза бесцельно блуждали по залу, а рука механически подносила ко рту бутылку дешевого пива. Алёна ощутила холодный комок в горле и без слов повела Мишу и Александра Васильевича к самому дальнему столику, в тёмный угол, подальше от этого пугающего типа.
Александр Васильевич, сохраняя видимость действия, принес три бутылки пива и неожиданно протянул Алёне пачку ее любимых ароматизированных сигарет.
- Попробую выведать что-нибудь у охранника, – бросил он, скрывая тревогу под маской уверенности, и растворился в мрачных глубинах заведения, за барной стойкой.
Сидели в тягостном молчании. Алёна не находила в себе сил для пустых разговоров. Она делала крошечные глотки горьковатого пива, а дым сигареты казался ей единственной нитью, связывающей её с реальностью, которая стремительно таяла, словно мираж. Миша, напротив, опустошил свою бутылку с невероятной скоростью и направился за следующей. Когда Александр Васильевич вернулся, по его потемневшему лицу и беглому, уклончивому взгляду было ясно – охранник оказался глух и нем, как сама сибирская тайга.
- Голова раскалывается, – пробормотала Алёна, отодвигая недопитую бутылку.
Ей нужно было бежать отсюда, укрыться хоть на время от этого гнетущего ощущения надвигающейся беды. Миша порывисто встал, чтобы проводить, но она резко отмахнулась. Однако барменша, словно тень, возникла у её плеча.
- Я провожу вас и покажу комнату, – прозвучал её сладковато-приторный голос. Алёна машинально расплатилась, и в эту секунду ей даже показалось, что она была несправедлива к этой девушке. Может, она просто жертва обстоятельств, как и мы? – мелькнула слабая надежда, тут же подавленная всеобъемлющим страхом.
Второй этаж предстал длинным, пустынным коридором, уходящим в непроглядную тьму. Семь одинаковых, массивных дубовых дверей с тускло блестящими латунными табличками, обозначающими номера, сторожили покой. Тусклый, мертвенный свет энергосберегающих ламп, неестественный в этом бревенчатом склепе, отбрасывал зыбкие, искаженные тени на стены, заставляя древесную фактуру казаться морщинами на лице какого-то спящего исполина. Комната №3. Дверь открылась беззвучно, легко, словно её только что смазали. Алёна замерла на пороге, охваченная внезапным, леденящим ужасом. Комната была погружена в полумрак, освещаемый лишь одним источником – толстой восковой свечой, установленной в тяжелом железном подсвечнике на тумбочке рядом с узкой кроватью. Пламя колыхалось, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Противоположную стену занимал огромный, темный, двухстворчатый шкаф из черного дерева, казавшийся монолитом в слабом свете. Но её взгляд приковала кровать. Узкая, аскетичная, она была аккуратно застелена грубым бельем. Её высокая, резная спинка упиралась почти в потолок, а узоры на ней, вырезанные с витиеватым мастерством, при мерцающем пламени оживали, напоминая то ли сплетение змей, то ли щупальца неведомого существа из кошмарных глубин. Необъяснимый, первобытный страх сжал сердце девушки. Эта кровать казалась саркофагом, жертвенником, местом, где сон будет не отдыхом, а спуском в бездну. Тяжело вздохнув, Алёна переступила порог. Раздеваться она не стала – это казалось безумием. Лишь скинув сапоги, она легла поверх одеяла, стягивающего матрас, подобно савану. Затем, подчиняясь внезапному импульсу паники, вскочила. Подбежала к двери, дважды провернула ключ в скрипучем замке, дернула ручку – держится. Но этого было мало. Взгляд упал на старую, массивную щеколду, врезанную в косяк. Она с силой задвинула и ее, металл глухо звякнул, звук казался невероятно громким в гробовой тишине. Вернувшись к кровати, она легла снова, не смея задуть свечу. Её пламя было единственной защитой от абсолютной тьмы и того, что могло в ней таиться. И как это ни было странно, измученное сознание тут же погрузилось в бездну тяжелого, кошмарного сна.
Трактир, был объят пламенем. Стены, сложенные из вековых бревен, горели, как порох, извиваясь и трескаясь, словно живые. Барменша, та самая красавица с кукольным лицом, металась по залу, превратившись в живой факел. Её безумные вопли сливались с треском пожирающего всё пламени и... диким, истерическим смехом. Тот самый мужик в грязной спецовке, чье лицо теперь было искажено гримасой нечеловеческого восторга, лил на неё из бутылки не воду, а водку, подливая масла в огонь. Запах гари смешивался с тошнотворной вонью горелого мяса и волос. Вокруг, как в бреду, мелькали другие фигуры – одни в панике пытались тушить пламя тряпками, другие, охваченные тем же безумием, что и мужик, подливали огня, поливая стены и мебель «огненной водой». И над всем этим хаосом висел чистый, беззаботный детский смех, словно кто-то невидимый ликовал от зрелища всеобщей гибели. Потом Алёна увидела себя. Она стояла на верхней площадке лестницы, не пытаясь бежать, не выражая ужаса. Её лицо было обращено к пылающему аду внизу, а из груди вырывался смех – не детский, а низкий, хриплый, полный нечеловеческой злобы и глумления. И тогда горящая барменша, словно метеор, взмыла по лестнице, пронеслась мимо смеющейся Алёны и рухнула на колени перед дверью с цифрой "3". Её обугленные руки с хрустом бились о дерево, выбивая ритм отчаяния и проклятия. Бам! Бам! Бам!