Удары разбудили её. Сердце бешено колотилось, пот заливал лоб. Сначала она подумала – отголосок сна, эхо кошмара. Но нет. Удары были реальными, материальными, сотрясающими дверь в её комнату. Тяжёлые, настойчивые, злобные. Алёна замерла, вжавшись в подушки, кровь стучала в висках. Она боялась пошевелиться, боялась дышать. Кто-то хотел войти. Не просил – требовал. Стук внезапно прекратился. Наступила тишина, более страшная, чем шум. В такой тишине, всегда кто-то прячется. Её собственное дыхание казалось оглушительным ревом в этой гробовой мгле. Осторожно, она соскользнула с кровати, босые ноги коснулись холодных, шершавых досок пола. На цыпочках, прижимаясь к стене, она подкралась к двери, прильнула ухом. Ни звука. Абсолютная, неестественная тишина. Алёна оглядела комнату, ища оружие, укрытие, выход. И только тогда заметила: свеча догорела, оставив после себя лишь лужу и струйку дыма. Но в комнате было не совсем темно. Слабый, мертвенно-бледный свет пробивался в щель между шкафом и стеной. Луна. Снегопад кончился, и луна, холодная, безразличная, как око мертвого бога, висела в очистившемся небе, заглядывая в окно, которое почти полностью закрывал массивный шкаф.
Окно!
Мысль ударила разрядом тока. Надо только отодвинуть шкаф. Она подбежала к нему, уперлась плечом в холодное, темное дерево. Оно было невероятно тяжелым, неподвижным, словно вросшим в пол и стены. Девушка напрягла все силы, мышцы горели от усилия.
БАМ!
Мощный удар снаружи. Дверь вздрогнула, как живая. Что-то металлическое звякнуло, отскочив от дерева и покатившись по полу. Шпингалет! Один из гвоздей, крепивших его, вылетел. Алёна вскрикнула от ужаса, и этот крик придал ей адреналина. Она снова уперлась в шкаф, впиваясь пальцами в резные узоры, толкая изо всех сил, ноги скользили по полу. Дерево скрипнуло, пронзительно, как крик умирающей птицы, и шкаф сдвинулся! Надежда есть! Окрыленная, Алена собрала остатки сил.
БАМ!
Еще удар. Еще один гвоздь сорвался. Шпингалет висел на последнем, дверь трещала по швам, замок не выдержит. Замок был хлипкой преградой против этой ярости. Подгоняемая чистым, животным страхом, Алёна рванула шкаф с последним усилием. Он сдвинулся почти на полметра, открыв часть окна – узкую, но достаточную для ее хрупкого тела. Стекло, черное и непроницаемое в лунном свете, было ее врагом. Она схватила железный подсвечник со стола – тяжелый, холодный. Размахнулась и швырнула его в темный прямоугольник.
ДЗЫЫЫНЬ!
Хруст, звон, град осколков, посыпавшихся внутрь и наружу. Ледяной ветер, пахнущий снегом и бесконечностью тайги, ворвался в комнату, завывая в образовавшемся проломе. Алёна высунулась. Холод обжег лицо. Внизу – непроглядная тьма и сугробы. Но справа, почти вплотную, под соседним окном – узкий, чугунный балкончик, покрытый инеем. Расстояние пугающее, но шанс был. Если прыгнуть и ухватиться...
Дверь не выдержала. Она не просто открылась – она взорвалась внутрь, сорванная с петель чудовищной силой. В проеме, заливаемом лунным светом из окна, стояли двое. Щуплые, но от этого не менее жуткие. Грязные рваные рубахи с короткими рукавами, нелепые в этом холоде, обнажали руки, покрытые густой шерстью и темными, засохшими пятнами крови. Их лица были перемазаны чем-то бурым и липким, слипшиеся волосы падали на лбы. Но самое ужасное – глаза. Глаза горели неестественным желтоватым светом, безумие и нечеловеческий голод плясали в их глубинах. Зрачки были узкими, как у хищников. Из груди одного, там, где рубаха распахнулась, сочилась темная струйка, но он, казалось, не замечал этого. Их взгляды, дикие и не фокусирующиеся, метались по комнате, выискивая жертву. Вдруг один из них, тот, что был ранен, дернулся. Его рука молниеносно метнулась и впилась зубами в запястье второго! Тот взревел – звук, не принадлежащий человеку, нечто среднее между рыком медведя и визгом свиньи, – и с размаху ударил обидчика по затылку кулаком, держащим что-то темное и тяжелое. Укушенный сдавленно хрюкнул и, пошатнувшись, чуть не вывалился в разбитое окно. Тогда нападавший схватил его за ворот рваной рубахи и с силой швырнул обратно, вглубь комнаты, на пол. Звери. Не просто звери в человечьем облике. Это были ожившие тени первобытного леса, порождения древнего, забытого ужаса, для которых плоть и кровь – единственный закон. Хуже зверей. Это были твари, для которых само понятие человечности было кощунственной насмешкой.