Алёна не видела конца этой сцены. Пока чудовища были заняты друг другом, она, не дыша, прижалась к холодной стене балкона, на который успела выскользнуть в последний миг. Её сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Через решетку балкона она видела их силуэты в разбитом окне её комнаты, слышала их хриплое, прерывистое бормотание. Язык... какая-то тарабарщина. Звуки были гортанными, шипящими, складывающимися в слова, которые резали слух и будоражили самые глубинные, забытые отделы мозга, вызывая тошнотворное чувство узнавания невозможного. Это напоминало латынь, которую она слышала на лекциях в мединституте, но извращенную, оскверненную, словно ее произносили существа, чьи голосовые связки не были предназначены для человеческой речи. Потом она увидела укус, удар, дикую схватку. Этого было достаточно.
Дальше медлить было нельзя. Шок парализовал на мгновение, но инстинкт самосохранения и острый, аналитический ум, пока еще не сломленный нахлынувшим безумием, взяли верх. Осторожно, чтобы не спровоцировать скрипом, она толкнула раму соседнего окна – оно, к невероятной удаче, поддалось. Холодная тьма комнаты №2 поглотила её. Алёна нырнула внутрь, тихо прикрыв за собой створку. Абсолютная темнота. Гробовая тишина. И осознание, пронзившее ледяной иглой: это был не конец. Это было только начало спуска в бездну. Ужас ждал её здесь, в этой новой комнате, и за её пределами, в бескрайней, враждебной тайге, под холодным оком равнодушной луны.
Комната, в которую Алёна вползла, оказалась не просто местом убийства. Это был алтарь. Алтарь, на котором человеческая плоть приносилась в жертву чему-то древнему и ненасытному. Воздух был густым, пропитанным медным запахом крови и чем-то ещё — сладковато-гнилостным, словно разложившаяся плоть, приправленная специями.
Стены, некогда бревенчатые, теперь представляли собой холст для кошмарной фрески — брызги, подтёки, отпечатки ладоней, растянутые в паническом порыве к спасению, что никогда не придёт. Всё это сливалось в абстрактные узоры, напоминающие то ли письмена забытого языка, то ли карту внутренностей, вывернутых наружу.
Две кровати. Одна — опрокинутая, простыни скомканы в жуткую пародию на гнездо, пропитаны тёмной, почти чёрной субстанцией, в которой лишь по характерному запаху можно было опознать кровь. В этом коконе лежало... оно. То, что когда-то было человеком. Голый череп, обглоданный до блеска, будто обработанный кислотой, с редкими клочками волос, прилипшими к кости. Ноги — лишь кости, обтянутые плёнкой сухожилий, будто кто-то тщательно обсасывал их, как ребёнок обсасывает куриную ножку.
Вторая кровать. На ней — другая жертва. Мужчина. Его живот был вскрыт с хирургической точностью, рёбра разведены в стороны, словно крылья бабочки на энтомологической доске. Внутри — пустота. Органы извлечены, аккуратно, почти бережно. Лишь печень осталась на месте — от неё откушен кусок, следы зубов чётко отпечатались на поверхности. Его лицо... О, Боже, его лицо. Глаза широко раскрыты, в них застыло не столько отчаяние, сколько осознание. То самое мгновение, когда жертва понимает, что её кишки сейчас будут есть при ней самой.
Алёна зажала рот ладонью, но рвотный спазм всё равно прорвался наружу. Её вывернуло прямо на останки у кровати, желудочный сок смешался с запёкшейся кровью, создавая новый оттенок в этой адской палитре.