– Пусть и тебе будет дано такое благословение, – ответила Ава, передавая младенца в руки Несрин.
Та, покачивая ребенка, касалась пальцами его смуглых щек и все не верила, что дала ему жизнь. Ее утроба оказалась такой плодовитой, что Несрин забеременела в первую же брачную ночь. Мать Несрин, боявшаяся радоваться слишком явно, внутри ликовала. Каждый раз она приносила дочери очередной амулет от сглаза – уж слишком много вокруг дурных людей и зависти. Не был исключением и этот день. Запивая рассыпающуюся пахлаву терпким чаем, она косилась на дочь. Не могла понять, надела ли та кулон в виде синего зрачка.
– Говорят, ваш сын скоро женится, – продолжила Ава, стараясь аккуратно устроиться на диване. Кости ныли весь последний месяц, пальцы на руках скрючивались все больше, образуя узлы, похожие на корни деревьев. – Кого выбрала его достопочтенная мать?
– Нашу Айше, старшую дочь аптекаря. Такая красавица выросла, истинный восточный цветок.
– Пусть будет благом.
– Благодарю вас, Ава-ханум. – Гостья кротко опустила глаза. Погляди на нее со стороны, никто никогда бы не догадался, что вчера она беседовала с мужем о том, что́ хотела бы забрать из дома Бяли. Слушая мужа, который рассказывал об ограблениях армянских домов, она понимала, что на армянах все не кончится. Она уже приглядела гарнитур в гостиной Авы-ханум, который будет чудесно смотреться в ее доме. К нему также подойдут несколько полотен, увиденных ею у соседей-греков. Жаль, конечно, что такие приятные люди вынуждены будут скоро покинуть их. Однако на смену им придут другие. В конце концов, нужно быть более открытой к новым знакомствам. – Если Аллах благословит, следующей весной у меня уже будет первый внук.
– Ваш муж, слышала, недавно из Стамбула вернулся. Как его здоровье? Тяжело, наверное, ему столько времени без семьи.
– Он в добром здравии, благодарю вас. – Женщина отпила глоток чая, присматриваясь к тонкому фарфору чашки. Пожалуй, чайные сервизы и столовое серебро тоже стоит забрать из дома Авы-ханум. – Только вчера вернулся. Дела требуют его постоянного присутствия. Мы относимся с пониманием к возложенным на него нашим великим государством обязанностям.
– Говорят, в Стамбуле сейчас неспокойно. – Ава метнула в гостью проницательный взгляд. – Что ваш муж об этом думает?
– Да разве мужья с нами делятся хоть чем-то? – Гостья рассмеялась, не выдавая своей настороженности от неудобных вопросов.
– Вы, конечно, абсолютно правы, – вклинилась мать Несрин, оторвавшаяся от своих любимых сладостей. – Мой муж едва ли раз в жизни со мной о делах говорил.
– И все же, – настойчиво продолжила Ава скрипучим голосом, – ходят слухи, что в Стамбуле некоторых людей вынудили оставить свои дома.
– Откуда же нам знать, что их заставило поступить так. – Гостья продолжала рассматривать чайный сервиз, купленный Авой пару лет назад. Взгляд цеплялся и за ковер под ногами. Цветочный орнамент распускался по его краям, имитируя своей формой волны. Ах, как красиво бы этот ковер смотрелся в спальне ее дочери. Отлично бы подошел к недавно заказанным из Франции портьерам. – Уверена, что каждому помогут. Наше государство никого не оставит в беде, иншалла.
Ава медленно допивала свой чай. Ее узловатые пальцы крепко держали блюдце, пока мысли лихорадочно искали покой. Отчего будущее так мучительно старается спрятаться от нее? Турецкая ханум явно привирала, Ава чувствовала это всем нутром. Будучи дочерью переселенца, на себе испытавшая муки жизни на чужбине, она отчаянно пыталась защитить от этой участи свое потомство. Для того ли она вскармливала сыновей, чтобы они бежали, как их дед?
С того момента, когда губы старшего сына коснулись ее груди в поисках пищи и успокоения, Ава ни секунды больше не думала о себе. Все было для него – для сына. Затем для них – для всех ее троих сыновей. После – для внуков и правнуков, слившихся для нее в единое потомство.
Каждые роды были для нее мукой. Ава боялась смерти и того, что ее дети останутся без матери. Но те страдания она никогда не отдала бы кому-то еще. То была ее ноша и ее счастье. До появления первого ребенка она еще могла проклинать жизнь и печалиться оттого, что грамоте ее учили по остаточному принципу. Мол, что-то да запомнит из разговоров братьев. Внутренняя тяга к знаниям, словно божественный зов, побуждала Аву ухватывать эти крупицы и выращивать из них семена. После рождения ее старшего сына семена проросли в колосья. Ава теперь знала, что сделает все для лучшей жизни этого розовощекого младенца, чего бы это ей ни стоило. Время стенать о несправедливости этого мира к женщине сменилось эпохой борьбы. После смерти мужа эта борьба лишь усилилась в бесконечной череде споров с его родными из-за доставшейся ей небольшой ковровой мастерской. Они, недовольные тем, что прибыльное дело уплывает из рук, всячески старались задеть Аву и высказать сомнения в способности женщины управлять таким тяжелым и непростым делом. Однако Ава, которой тогда только исполнилось двадцать, показала свой жесткий характер и объединила свою крохотную мастерскую с еще одной такой же, но принадлежавшей армянской вдове. Через двадцать лет они уже управляли крупной мануфактурой, выполнявшей заказы всех местных чиновников и представителей знати.