— Ну хорошо. Я расскажу. Только больше ни слова. Договорились?..
Оказалось, что Сергея подобрал караван, случайно наткнувшийся на разбитый самолет. Летчик лежал невдалеке от машины и стонал. Караванщики бережно подняли его, как смогли, перевязали раны и забрали с собой. Долго еще шел караван по пустыне под палящим солнцем. На голове раненого непрерывно приходилось менять смоченную в воде тряпку, которая постоянно высыхала от зноя. И хотя за ним ухаживали караванщики, люди, видавшие виды, надежды на то, что он выживет, было мало. Сергей бредил и за всю дорогу ни разу не пришел в сознание. Однако молодой организм выдержал. В госпитале, куда Голубева доставили самолетом, ему сделали операцию. И дело пошло на поправку.
Через некоторое время окончательно пришедший в себя Сергей познакомился с соседями по палате. Справа от него у стенки лежал кавалерист Микола Гринько. Он лихо отрекомендовался: «Микола — сын своего батьки, образца одна тысяча девятьсот осьмого року, без дроби». Это был веселый, жизнерадостный паренек, худой и очень подвижный. Он и минуты не мог улежать: то листал книгу, рассматривая картинки, то строил пирамиду из спичек или, тренируясь, передвигал шашки на доске. Большие глаза его, по-цыгански черные, озорно поблескивали, словно предупреждая о готовящейся проказе. А проказничать Гринько любил. Спрячет чье-нибудь полотенце, поменяет мыльницы — и доволен. А когда сестра начнет ругать, опустит голову и молчит, по-детски смешно надув губы. На него нельзя было сердиться, уж очень он был ребячлив. На голове у Гринько торчал хохолок, придавая лицу какое-то смешное и вместе с тем трогательно-растерянное выражение.
— Чего я тильки не робыв с проклятущим чубом! — жаловался он Сергею. — Хоть плачь! Даже солидолом смазывал — ничего не помогает. От и хожу завсегда в картузе, а то дивчата, як над дурнем, смеются.
Гринько был ранен в боях под Гульчой и, как он сам выражался, в очень неудачное место.
— Проклятый басмач из-за угла саданул и напрямую меж лопаток. Надо ж! — с обидой сокрушался он. — Словно я сматывался от тех бисовых бандюг… Нет бы в грудь!..
Соседом слева у Голубева оказался пожилой узбек Умар Танджибаев. Полный, приземистый, с продолговатой, как узбекская дыня, наголо стриженной головой. Он медленно, прихрамывая, передвигался по палате и болезненно морщился. Широкое скуластое лицо с неровно посаженными глазами выглядело добродушным. Толстые губы, слегка приплюснутый нос, рыжеватая щетина на полных щеках. Словом, Умара можно было представить человеком любой мирной профессии — продавцом, духанщиком, поваром, но никак не отважным пулеметчиком. И только когда Умар раздевался, чтобы выполнить ежедневную процедуру обтирания холодной водой, все становилось ясным. На руках мощные бицепсы, мускулистая грудь, кожа словно продублена, и на ней несколько шрамов.
Всю гражданскую Умар не слезал с тачанки. После войны остался на сверхсрочную и нес службу на одной из далеких памирских застав. Там его и ранило в бедро.
Коренной дальневосточник, Голубев очень любил свой край. Обычно молчаливый, он преображался, если заговаривал о Востоке. Глаза загорались, голос креп, становился певучим. И говорил он вместо горы — сопка, вместо балки — распадок. От него друзья впервые услышали об огромных, в два-три метра, осетровых рыбах, которые можно встретить только на Амуре, о непроходимых таежных дебрях Уссурийского края, об удивительных зверях — тиграх, рысях, лосях, населяющих те края.
Были в палате и другие раненые: боец продотряда ЧОН, младший командир из кавполка. Госпитальная обстановка располагала к сближению, тем более что почти все были лежачие.
С Миколой Гринько и Умаром Танджибаевым Голубев подружился быстро. Они в первые же дни поведали друг другу свои нехитрые биографии. По вечерам, когда все вокруг затихало, мечтали вслух и делились затаенными думами. Сергей страстно хотел вернуться в авиацию. Умар и не мыслил себя вне родной заставы. Он бредил дозорами, служебными собаками. И только Гринько колебался: то ли ему остаться в армии, то ли податься домой, на Херсонщину. Мысли его зависели от настроения. Если рана не беспокоила, Микола мечтал о тихом украинском селе, чернобровой полногрудой хозяйке, хатке над Днепром. Когда же после перевязки нестерпимо ныла лопатка, он начинал чертыхаться и на чем свет стоит клясть басмачей.
— Ось вернусь в эскадрон, — говорил он в такие минуты, — покажу я тим бисовым душам кузькину мать!
Но боль утихала, и у Гринько в разговоре вновь появлялась хатка, корова, бахча. Сергей подтрунивал над непоследовательностью приятеля. Но Микола был незлобив. Он лениво огрызался, потом хохотал над собою вместе с друзьями.