Ребенок словно просил взглядом: Не тяни, расскажи мне, что это все такое, чтобы я мог его освоить, открыть здесь несколько магазинов.
Ребенок посмотрел на меня.
Рени чуть не уронила ребенка.
– Майк, Майки, срань небесная, – сказала она.
Потом словно что-то вспомнила и поспешила назад к двери веранды.
– Рай? – позвала она. – Рай-Царь? Можешь взять Марта-Сердечко?
Райан взял ребенка.
– Я тебя люблю, – услышал я его голос.
– А я тебя еще сильнее, – сказала она.
Потом вернулась без ребенка.
– Я его зову Рай-Царь, – сказала она, покраснев.
– Я слышал, – сказал я.
– Майки, – сказала она. – Ты и правда это сделал?
– Можно войти? – сказал я.
– Не сегодня, – сказала она. – Завтра. Нет, в четверг. Его родители уезжают в среду. Приходи в четверг, мы все это обсудим.
– Что обсудим? – сказал я.
– Можно ли тебе войти, – сказала она.
– Я не думал, что это вопрос, – сказал я.
– Ты это сделал? – спросила она. – Сделал это?
– Райан, похоже, хороший, – сказал я.
– Бог мой, – сказала она. – Он, без преувеличения, самый хороший человек из всех, кого я знаю.
– Когда не бьет, – сказал я.
– Когда что? – сказала она.
– Мама мне сказала, – сказал я.
– Что сказала? – сказала она. – Что Райан бьет? Бьет меня? Это мама так сказала?
– Не говори ей, что я сказал, – сказал я, немного волнуясь, как когда-то.
– Ма помешалась, – сказала она. – Ма съехала со своих долбаных катушек. Она так сказала? Ты знаешь, кого побьют? Ее и побьют. А кто? Я.
– Почему ты мне не написала мне про маму? – сказал я.
– А что я должна была написать? – подозрительно сказала она.
– Она больна? – сказал я.
– Она тебе сказала? – сказала она.
Я собрал пальцы в кулак и приложил его к голове.
– Это что? – сказала она.
– Опухоль? – сказал я.
– У мамы нет опухоли, – сказала она. – У нее сердце херовое. Кто тебе сказал про опухоль?
– Харрис, – сказал я.
– А, Харрис, изумительно, – сказала она.
Из дома донесся детский плач.
– Иди, – сказала Рени. – Поговорим в четверг. Но сначала.
Она взяла мою голову в руки и повернула так, чтобы я видел Райана в окне – тот разогревал бутылку в кухонной раковине.
– Похоже на побойщика? – сказала она.
– Нет, – сказал я.
И правда. Ничуть не было похоже.
– Господи боже, – сказал я. – Тут кто-нибудь говорит правду?
– Я, – сказала она. – Ты.
Я посмотрел на нее, и на мгновение мне показалось, что ей восемь, а мне десять и мы прячемся в собачей будке, а мама, папа и тетушка Тони, пьяные, засирают двор.
– Майки, – сказала она. – Мне нужно знать, ты это сделал?
Я вырвал голову из ее рук, развернулся, пошел.
– Иди, посмотри на собственную жену, придурок! – крикнула она мне вслед. – Посмотри на собственных детей.
Мама стояла на газоне перед домом и орала на невысокого жирного чувака. Сзади маячил Харрис: он время от времени что-нибудь ударял или пинал, чтобы показать, какой он страшный, если его вывести из себя.
– Это мой сын! – сказала мама. – Он служил. Только вернулся домой. И вот как вы с нами поступаете.
– Я благодарен за вашу службу, – сказал мне человек.
Харрис пнул металлический бачок для мусора.
– Не могли бы вы ему сказать, чтобы он прекратил? – сказал человек.
– Он не может меня контролировать, когда я взбешен, – сказал Харри. – Никто не может.
– Вы думаете, мне это нравится? – сказал человек. – Она не платила аренду уже четыре месяца.
– Три, – сказала мама.
– Так вы поступаете с семьей героя? – сказал Харрис. – Он там сражается, а вы здесь оскорбляете его мать?
– Дружище, извините, я никого не оскорбляю, – сказал человек. – Это выселение. Если бы она заплатила, а я ее выселял, вот было бы оскорбление.
– А я работаю на бип-бипную церковь! – закричала мама.
Человек, хотя низенький и жирный, оказался невероятно смелым. Он вошел в дом и со скучающим выражением лица вынес телевизор, словно телевизор принадлежал ему и он предпочитал смотреть его во дворе.
– Нет, – сказал я.
– Я ценю вашу службу, – сказал он.
Я ухватил его за рубашку. К тому времени я поднаторел в таких делах: научился хватать людей за рубашки, заглядывать им в глаза, говорить без обиняков.
– Чей это дом? – сказал я.
– Мой, – сказал он.
Я завел ногу за него, толкнул, уронил на траву.
– Ты там повежливее, – сказал Харрис.
– Это и было вежливо, – сказал я и понес телевизор назад в дом.
Вечером приехал шериф с грузчиками, которые вынесли все из дома на газон.
Я заметил, как они приехали, и вышел через заднюю дверь, смотрел на это с Хай-стрит, сидел на охотничьем помосте на дереве за Нестонами.