Мама, обхватив голову руками, петляла вокруг своего хлама, сваленного в кучу. Это было одновременно мелодраматично и нет. Я что хочу сказать: когда мама сильно переживает, вот это у нее и получается мелодрама. Отчего, я думаю, происходящее перестает быть мелодрамой?
Со мной в последнее время что-то происходило: какой-нибудь новый план начинал воплощаться, затекая мне прямо в руки и ноги. Когда это случалось, я знал, что должен довериться себе. Лицо у меня начинало гореть, и я чувствовал себя типа давай, давай, давай.
По большей части мне это шло на пользу.
Теперь план, который стекал мне в руки-ноги: схватить маму, затолкать в дом, посадить, загнать в дом Харриса, посадить, поджечь это место или по крайней мере сделать вид, будто поджигаю, привлечь их внимание, пусть ведут себя рационально.
Я бросился вниз по склону, затолкнул маму внутрь, усадил на лестнице, ухватил Харриса за рубашку, дал ему подножку, уронил на пол. Потом поднес спичку к ковру на лестнице и, когда ковер занялся, поднял палец, типа: сидите тихо, по моим жилам струится энергия недавнего дурного опыта.
Они оба так испугались, ни слова не сказали, отчего мне стало стыдно тем стыдом, когда ты знаешь, что излечить извинениями не получится, и единственное, что можно сделать, это разойтись на всю катушку, чтобы стало еще стыднее.
Я затоптал пламя на ковре и отправился на Глисон-стрит, где жили Джой с детьми и Козел.
Сюрприз: их дом даже лучше, чем у Рени.
В доме оказалось темно. На подъездной дорожке стояли три машины. А это означало, что все дома и спят.
На секунду я задумался.
Потом пошел назад в центр, в магазин. Я думаю, это был магазин. Хотя и не знаю, чем они торговали. На желтых прилавках, освещенных изнутри, лежали бирки из темно-синего пластика. Я взял одну. На ней было написано «МииВОКСМАКС».
– Что это? – сказал я.
– Я бы скорее сказал, не что, а для чего, – сказал этот парнишка.
– Для чего это? – сказал я.
– Вообще-то, – сказал он, – вот эта подойдет вам больше.
Он протянул мне такую же бирку со словом «МииВОКСМИН».
Появился еще один парнишка с эспрессо и печеньем.
Я положил бирку МииВОКСМИН, взял МииВОКСМАКС.
– Сколько? – сказал я.
– Вы имеете в виду денег? – сказал он.
– Что она делает? – сказал я.
– Ну, если вы спрашиваете, является ли это хранилищем или информационно-иерархическим доменом? – сказал он. – Ответ будет: да и нет.
Они были симпатяги. Ни морщинки на лицах. Когда я говорю, что они парнишки, я тем самым имею в виду, что они приблизительно моего возраста.
– Я долго отсутствовал, – сказал я.
– С возвращением, – сказал первый.
– Где вы были? – сказал второй.
– На войне, – сказал я самым оскорбительным голосом, какой мне удалось изобразить. – Может, вы о ней слышали?
– Я слышал, – уважительно сказал первый. – Спасибо вам за службу.
– На какой? – сказал второй. – Их вроде две?
– Они разве одну не прекратили? – сказал первый.
– У меня там двоюродный брат, – сказал второй. – На одной из них. По крайней мере, я так думаю. Я знаю, он должен был уехать. Мы никогда не были особо близки.
– В любом случае спасибо, – сказал первый и протянул руку. Я ее пожал.
– Я не одобрял войну, – сказал второй. – Но я знаю, это была не ваша война.
– Вообще отчасти моя, – сказал я.
– Ты ее не одобрял или ты ее не одобряешь? – сказал первый второму.
– И то и другое, – сказал второй. – А она все еще продолжается?
– Которая? – сказал первый.
– Та, на которой были вы, еще продолжается? – спросил у меня второй.
– Да, – сказал я.
– И как, по-вашему, дела идут лучше или хуже? – сказал первый. – На ваш взгляд, мы побеждаем? Что же это я делаю? Мне вообще-то все равно, вот что смешно!
– Как бы то ни было, – сказал второй и протянул руку. Я пожал.
Они были такие симпатичные, такие покладистые и доверчивые, – они были настолько за меня, – что я вышел с улыбкой и только почти через квартал понял, что все еще держу в руке МииВОКСМАКС. Я подошел к уличному фонарю и посмотрел. Обычная пластиковая бирка. Типа если тебе нужен МииВОКСМАКС, то ты протягивал эту бирку, и кто-то приносил тебе МииВОКСМАКС, не знаю уж, что это такое.
Дверь открыл Козел.
Вообще-то, его звали Эван. Мы вместе в школе учились. У меня осталось туманное воспоминание: он в индейском головном уборе несется по коридору.
– Майк, – сказал он.
– Можно войти? – сказал я.
– Мне, пожалуй, придется сказать «нет», – сказал он.