Я точно понял, где он был. Не сосчитать, сколько раз до и после выпархивающих голубей мне на горизонте попадалась в поле зрения какая-то молящая, или стоящая на коленях, или бегущая фигура в красном.
– А с тем псом классно кончилось, – сказал второй. – Он остался в живых, норм. Перед моим отъездом он типа уже бегал рядом, когда я ехал в автопогрузчике.
Вошло семейство из девяти индейцев, и второй парень принес им эспрессо и печенье.
– Вау, Аль-Раз, – сказал я, забрасывая пробный камень.
– Для меня? – сказал первый. – Аль-Раз был худшим дней из всех.
– Да, и для меня тоже, именно так, – сказал я.
– Я охуеть как облажался в Аль-Разе, – сказал он.
Мне вдруг стало трудно дышать.
– Мой дружок Мелвин, – сказал он. – Ему шрапнель залетела прямо в пах. Из-за меня. Я слишком долго ждал, чтобы по ним шарахнуть. Там что-то типа девичника было совсем рядом. В магазине на перекрестке – человек пятнадцать женщин. И дети с ними. И вот я ждал. Беда для Мелвина. Для его паха.
Теперь он ждал, чтобы я рассказал ему, как облажался я.
Я положил бирку МииВОКСМИН, поднял ее, положил.
– Но с Мелвином все о’кей, – сказал он и постучал тихонько двумя пальцами по собственному паху. – Он вернулся домой, сейчас в аспирантуре. И ебется вовсю.
– Рад слышать, – сказал я. – Может, он даже иногда едет рядом с тобой на автопогрузчике.
– Что-что? – спросил он.
Я посмотрел на часы на стене. На них, похоже, не было стрелок. Просто какой-то подвижный узор из белого и желтого.
– Ты не знаешь, который час? – сказал я.
Парень посмотрел на часы.
– Шесть, – сказал он.
На улице я нашел таксофон и позвонил Рени.
– Извини, – сказал я. – Извини за этот кувшин.
– А, да, – сказала своим бесстрастным голосом. – Купишь мне новый.
Я слышал: она пытается закрыть ту ссору.
– Нет, – сказал я. – Я этого не стану делать.
– Ты где, Майки? – сказала она.
– Нигде, – сказал я.
– И куда идешь? – сказала она.
– Домой, – сказал я и повесил трубку.
Я шел по Глисон, и тут меня охватило это чувство. Мои ноги и руки не знали точно, чего хотят, но они стремились: прорваться через то/тех, что стоит на пути, войти внутрь, начать громить все, расшвыривать, кричать, что в голову взбредет, посмотреть, что будет.
Я соскальзывал в пропасть стыда. Понимаете, о чем я? В школе еще когда, один чувак заплатил мне, чтобы я очистил его пруд от осадка. Берешь грабли, подцепляешь ими осадок, а потом кидаешь в кучу. В какой-то момент грабли вылетели у меня из рук, и рукоятка вонзилась в набранную кучу. Когда я подошел, чтобы вытащить грабли, то увидел просто миллион головастиков, мертвых и умирающих в том возрасте, когда у них такие распухшие животики, как у беременных женщин. Вот что было общего у мертвых и умирающих: их нежные белые животики разорвались от тяжести осадка, неожиданно падавшей них сверху. А разница вот в чем: это умирающие трепыхались со страшной силой.
Я попытался спасти нескольких, но они были такие нежные, что, беря их руками я лишь усугублял их страдания.
Может быть, кто другой и сказал бы чуваку, который меня нанял: «Нет, я теперь должен остановиться. Мне стыдно, что я убил столько головастиков». Но я не смог. И потому продолжил выгребать осадок из пруда.
С каждым броском я думал, как разрываются все новые животики.
Я продолжил работу и разозлился на лягушек.
Вариантов было два: (А) я отвратительный тип, который намеренно делает эту мерзость снова и снова, или (Б) никакая это на самом деле не мерзость, и доказать, что это нормально, можно, повторяя снова и снова то, что я делаю.
Много лет спустя в Аль-Разе меня охватили сходные чувства.
Вот этот дом.
Вот этот дом, где они готовили, смеялись, еблись. Вот этот дом, где в будущем, когда будет произноситься мое имя, все станут замолкать, и Джой такая как бы: «Хотя Эван и не ваш настоящий папа, мы с папой Эваном считаем, что вам не следует столько времени проводить с папой Майком, потому что я и папа Эван думаем только об одном: как вырастить вас обоих сильными и здоровыми, и иногда мамочкам и папочкам нужная особая атмосфера, в которой это может случиться».
Я ждал, что увижу на подъездной дорожке три машины. Три машины означали: все дома. Нужно ли мне, чтобы все были дома? Нужно. Я хотел, чтобы все, даже дети, видели, участвовали и сожалели о том, что случилось со мной.
Но вместо трех машин на дорожке стояли пять.