А медведи… Да, медведи были в Альгамбре. Вернее, о них мне рассказывал, русоволосый норвежец двадцати пяти лет со странным именем Мортен. У него было скуластое лицо, небольшие, но очень красивые голубые глаза под длинными широкими бровями, и солнечная улыбка. К тому же он был прекрасно сложён. Его молочная кожа моментально обгорала на солнце, и потому он тоже предпочитал бродить в тени дворца. Там мы и встретились, и пару недель бродили вместе. Он больше молчал, что меня вполне устраивало, и лишь когда я спрашивала его о работе, в нём просыпалось красноречие. Он был лейтенантом полярной авиации и старшим экоинспектором какой-то заповедной зоны. В его обязанности входило наблюдать за обитающими там белыми медведями и изредка спасать от них непутёвых туристов, искавших экстрима за полярным кругом. В медведей он был влюблён чистой мальчишеской любовью и мог рассказывать о них часами. Потом его отпуск закончился, и он умчался к своим снегам и возлюбленным медведям. Я с усилием отогнала от себя щемящее воспоминание о том, как он стоял Зале Двух сестёр, сжав в ладонях мои руки и печально и пристально смотрел мне в глаза, словно пытался на века запечатлеть в сердце мой светлый образ. Наверно, я всё-таки потеснила в его сердце медведей, но я была больна космосом и печалью по своему пропавшему в этом самом космосе жениху. Он улетел, и бог с ним.
Я вздохнула и ещё раз осмотрелась. Это всё я выдумала сама, вплоть до золотых кистей на пологе алькова. Я придумала красивую сказку с романтичной любовью, и она мне приснилась. Я сплю. Это всё сон.
Я ущипнула себя и почувствовала боль. Не показатель. Я помню, как мне снился утомительный сон про какой-то дальний переход по горам в тесной обуви. И я в этом сне вполне явственно ощущала нестерпимую боль от мозолей. Когда я проснулась, мои ноги были в полном порядке. К тому же я и раньше щипала себя во сне, чувствовала боль и, только просыпаясь, понимала, что это был действительно сон. Такова уж сила моего воображения. Вот только я никогда и ни при каких обстоятельствах во сне не осознавала, что сплю. Во сне для меня всё всерьёз. А теперь я это знаю. Дело даже не в петровском линкоре и не в этих чёртовых медведях. Даже не в Альгамбре. Дело в кресте на груди демона и в имени Бога на его устах.
Я поднялась с подоконника и побрела к двери. Я понимала, что всё это сон, но я не знала, как проснуться. Всё было слишком реальным, и мир вокруг меня был логически замкнут. Я попала в ловушку собственных мечтаний. Я могу бродить по дворцу, я могу выйти из него, сесть на корабль и уплыть отсюда в дальние страны, даже в Америку без ковбоев, но с вежливыми и мудрыми индейцами, скачущими на бизонах, но я не выберусь из этого сна. Потому что это не просто сон. Это что-то большее… Это чары.
Отлично… Лучше и быть не может. Я вышла из комнаты и побрела по дворцу, мрачно осматриваясь по сторонам и узнавая с юности знакомые мне залы. Кратегус… Конечно, он успел сговориться с Астмосом, и они устроили спектакль. Он был плохо поставлен, и я уже тогда почувствовала во всём этом фальшь. Он заманил меня к зеркалу, а этот чёртов маркиз выпустил в меня импульс, когда я невольно взглянула в Зеркало Желаний. И получила всё это великолепие с укрощённым бывшим демоном у своих ног.
Я вдруг остановилась. А если я мертва, и это навсегда? Но тут же упрямо мотнула головой. Это сон, а мёртвые не видят снов. Сон можно прервать, если он магический, но как? Я снова остановилась. Сон навеян Зеркалом Желаний, и с его помощью я могу проснуться! Опять же, как?
«Разбей зеркало!» — раздражённо ответил мне скрипучий голос из моей памяти. Спасибо, дай бог тебе здоровья, бабуля! Я решительно направилась в зал Двух сестёр, где в сторонке скромно стояло Зеркало Желаний.
Оно было на месте, но возле него стоял Джулиан, вернее, его идеальный, а потому довольно схематичный двойник. Я подошла к зеркалу и деловито осмотрелась в поисках чего-нибудь тяжёлого.
— Ты действительно этого хочешь? — поинтересовался он. — Ведь это всё — твоя мечта, самая сокровенная. Ты хочешь покоя и любви, хочешь спокойной жизни с обычным мужчиной. И если ты сделаешь это, — он указал на Зеркало, — ты потеряешь этот мир навсегда.
— Знаешь, — мрачно проговорила я, — вот смотрю я на тебя и думаю: сбылась мечта идиотки. Всё хорошо в меру — это я о спокойствии. А о любви в данном случае говорить не приходится, это и вовсе профанация.
Он молча кивнул и задумчиво посмотрел на Зеркало.