- Каданс, – голос, похожий на мамин, но хриплый и грубый, вырывает меня из моих мыслей. Мое сердце бешено колотится, когда я смотрю на кровать, где мама все еще лежит с закрытыми глазами, руки вытянуты по бокам, никаких изменений в положении.
- Мама? – спрашиваю я. Не уверена, надеюсь ли услышать что-нибудь, но я хватаю ее за руку и жду.
Она облизывает пересохшие губы, и я вспоминаю, как медсестра говорила об использовании влажной ткани, чтобы дать ей немного влаги, если она попросит. Я хватаю чистую тряпку и опускаю ее в стакан с водой у кровати.
Потянувшись, я промокаю влажной тканью ее губы, и она издает мягкий, но едва слышный стон.
- Мама?- еще раз спрашиваю я, поместив полотенце обратно на тумбочку и взяв ее руку в свою.
Может, мне снится все это. Возможно, меня догнало отсутствие сна и у меня галлюцинации, но я уверена, что чувствую, как она сжимает мою руку. Поэтому я держу ее за ладонь и пристально наблюдаю за ней, считая секунды между каждым поднятием и опаданием груди.
Когда секунды увеличиваются с каждым проходящим дыханием, я паникую и кричу своему отцу.
Я не хочу быть одна. Я не хочу быть единственным человеком, который стал свидетелем ее последнего вздоха. Я никогда не чувствовала, что мне нужен отец, больше, чем в этот момент.
- Папа! - опять ору я, хотя слышу его шаги по деревянному полу коридора, но мне нужно, чтобы он поспешил.
Он заходит в комнату и подходит к кровати, поставив два пальца на запястье, считая секунды на своих часах.
Я не знаю, сколько времени проходит. Это похоже на вечность, но на самом деле нет, потому что папа, в конце концов, смотрит на настенные часы в крохотной спальне и говорит:
- Час четырнадцать.
Она ушла.
На мгновение мы оба замираем на месте. Он держит ее запястье в своей руке, а я держу ее другую руку в своей.
Для нас обоих она ушла уже давно. Но теперь она никогда не вернется.
В итоге отец откашливается и вытирает глаза.
- Мне нужно позвонить в хоспис.
- Что я могу сделать? - я вдруг чувствую себя абсолютно бесполезной. Я приехала сюда, чтобы увидеть ее, а теперь она умерла, и я не знаю, что мне делать.
- Ты можешь достать ее платье? - спрашивает он, останавливаясь у двери, но так и не поворачивается ко мне лицом. - Ее кремируют, но я думаю, она хотела бы быть в платье, когда ее повезут в похоронное бюро.
- Ладно, – я впервые слышу о кремировании. Мы не много говорили о ее последней воле.
Я думаю, похороны были бы немного странными, учитывая, что она уехала из этого города десять лет назад, и большая часть ее семьи либо мертва, либо разъехалась.
- Ее чемодан в шкафу. Ты найдешь там что-нибудь.
- Ладно, - это, кажется, единственное слово, которое я могу произнести прямо сейчас.
После того, как он уходит, я, наконец, отпускаю ее руку и кладу на грудь.
Она по-прежнему выглядит так же. Разница только в том, что в комнате совершенно бесшумно - нет прерывистого дыхания - лишь тиканье часов на стене, и мой отец в фоновом режиме тихо разговаривает по телефону.
Нужно что-то сделать, кроме как стоять там, и я, наконец, иду к шкафу и открываю дверцы. Внутри ее небольшой чемодан вместе с моей шляпой и мантией с окончания средней школы. Кроме этого шкаф совершенно пуст.
Странно, что там только две вещи - то, что я оставила позади и то, что она привезла с собой. Сейчас моя грудь болит не за меня или за мою мать, а за него - моего отца. На мгновение я задаюсь вопросом, что он должен чувствовать, когда два человека, которых он любит, всегда уходят.
И это заставляет меня задуматься о Нейтане. Я не знаю, любит ли он меня, но мне интересно, было ли ему больно, когда я ушла. Мне было больно.
Мой разум не позволяет мне игнорировать сходство между мной и матерью. Но я не хочу быть похожей на нее. Я не хочу убегать от вещей, которые пугают меня. Я смелее этого... смелее, чем она.
Открыв чемодан, я обнаруживаю синее платье в цветочек, сложенное сверху, и оно напоминает мне об одном, которое она носила, когда я была маленькой, поэтому я не буду рыться дальше. Я беру его, застегиваю чемодан и ставлю обратно в шкаф.