Эта неопределенность не помешала ей, однако, принять определенное решение относительно дальнейших сеансов с мадам Бланш. Что дали эти сеансы? На примитивном уровне они ее позабавили. Если же говорить о более серьезных вещах, мадам Бланш бесспорно помогла ей справиться с мучительной бессонницей и избавила от тревожных снов, связанных с Гарриет. По-видимому, эта неблагоприятная полоса явилась следствием общего упадка сил, умственных и физических – такое часто бывает зимой. Теперь же, когда в дверь стучится весна и не за горами благодатное лето (смотри-ка, получается не хуже, чем у Генри!), ее самочувствие резко улучшилось – настолько, что она готова была корить себя за временную слабость, какой представлялось ей сейчас ее тогдашнее состояние. Да, она старая женщина, но не из тех легковерных старух, которых ничего не стоит обвести вокруг пальца. Кстати, мадам Бланш приписывает Генри строительство знаменитого Клифтонского моста в Бристоле вместе с Брунелом в тысяча восемьсот каком-то году. Что ж, все эти сведения наверняка почерпнуты из энциклопедии или, какой-то другой книги, с которой сверилась мадам Бланш, когда решила сделать из Генри инженера – путейца.
Нет, довольно, пусть мадам Бланш проведет сегодня свой сеанс, а затем она скажет ей – вежливо, но твердо – что больше в ее услугах не нуждается. И они в расчете: те пятьдесят фунтов, которые она дала мадам Бланш, более чем достаточная плата. Лучше всего раз и навсегда выкинуть из головы Гарриет – и тем более Шолто. Чем реже она будет вспоминать о нем, тем лучше. А насчет угрызений совести из-за сына Гарриет… Право, что только на нее нашло? Какая-то столетней давности история, не имеющая к ней ни малейшего отношения. Надо, пожалуй, перечислить солидную сумму в Фонд спасения детей и поставить на этом точку.
В силу целого ряда причин сеанс в этот день вызвал у мисс Рейнберд раздражение. Начать с того, что мадам Бланш явилась в смехотворно короткой юбке, если учесть се возраст и комплекцию, и тонком джемпере в обтяжку; ворот джемпера под ее двойным подбородком скатался в тоненький валик, а неизменный жемчуг свисал длинной петлей чуть не до колен. Накрашена она была ярче, чем всегда, и мисс Рейнберд подумала: уж не выпила ли она? Бланш – таки выпила. По дороге в Рид-Корт она подвезла Джорджа до «Гросвенора» в Стокбридже, и там они перехватили по порции джина. Вечером они договорились вместе поужинать в «Фазане» – на полпути к дому, между Стокбриджем и Солсбери. Дальше – больше. Генри, как назло, был в ударе. Описывая процветания Рональда Шубриджа, он не стал его сравнивать (вопреки ожиданиям мисс Рейнберд) с безмятежно зеленеющим лавром, а упирал на его трудолюбие, ум и дальновидность. Ну, а мальчик, понятное дело, рос, мужал и постепенно занял место рядом с отцом, и глаза его горели одним желанием – быть достойным своих родителей. Гарриет сама не явилась, но направила сестре сообщение об Эдварде Шубридже, и мисс Рейнберд была вынуждена признать, что звучало оно вполне в стиле Гарриет: «В юности он был сказочно хорош! Как молодой бог! Светловолосый, загорелый, мускулистый… Ах, Грэйс! Как жаль, что ни ты, ни я его тогда не знали! Какое это было бы счастье, с какой радостью смотрели бы мы в будущее, сознавая, что нам есть ради кого жить! Слава богу, он унаследовал мою внешность». И, слава богу. Генри скоро переключился на описание последнего пристанища Рональда Шубриджа и его супруги ( вернее, их бренных тел)…, скромное сельское кладбище в Суссексе, у подножия холмов, над которыми в голубой небесной лазури жаворонки поют оссану, прославляя Божье творение (мисс Рейнберд терпеть не могла тавтологий!) и где тисы и лиственницы бросают прохладную тень на зеленый ковер под ногами и древние, поросшие мхом, могильные плиты.