Нет, наверное, что-то затмило ей разум, подумала про себя мисс Рейнберд, если она могла так долго терпеть эту чепуху. Хорошо хоть, что Шубриджей уже нет на свете – надо полагать, сведения у мадам Бланш достоверные. Будь они живы, они еще могли бы при желании доставить ей неприятности. Между тем Генри продолжал разливаться соловьем: своим прочувствованным голосом, в котором мисс Рейнберд уловила интонации самой Бланш, он вещал, как молодой Эдвард Шубридж буквально притягивал к себе других, таких же молодых людей – подобно цветку медоноса, притягивающему пчел. Мисс Рейнберд, несмотря на статус старой девы, была неплохо осведомлена о том, что в современном обществе в сфере интимных отношений наблюдается большое разнообразие. Она отметила про себя, что картинка, которую нарисовал Генри, мягко говоря двусмысленна: но едва ли у нее успела промелькнуть эта мысль, как Генри объявил, что Суд Высшего Добра наконец принял решение. Рональд Шубридж и его супруга, представ перед судом, заявили, что их эфирное блаженство бесконечно умножилось бы, если бы мисс Рейнберд отыскала их дорогого мальчика, восстановила его законные права на наследство и вернула его в лоно родной семьи, – жизнь наполнилась бы для нее новым смыслом, и она прожила бы остаток своих лет, окруженная теплом и заботой благодарного племянника. Он много путешествовал по свету, но срок его странствий истекает. Скоро Рид-Корт огласится веселым звонким смехом и топотом юных ног, ибо он приведет с собой сына. Эта перспектива не слишком обрадовала мисс Рейнберд. Мальчишка все верх дном перевернет! Известное дело: грязные следы на паркете, на ступенях парадной лестницы, следы велосипедных шин на лужайке перед домом поломанные кусты в саду… И произношение у него наверняка безобразное, теперь все так говорят, даже отпрыски ее респектабельных и состоятельных друзей… А на кого они все похожи? Чистые цыганята, даром что учатся в Мальборо да Веллингтоне, и чем старше, тем хуже: в университете связываются с такими же беспутными девицами, и начинают принимать наркотики, и без конца устраивают какие-то марши протеста против неизвестно чего, вместо того, чтобы сидеть за книжками… Между тем Генри завершил свою тираду: «… Их путь предопределен – они вернутся, как возвращаются весной ласточки, истомившиеся от знойного африканского солнца, когда они летят на север, домой, стремясь под сень своей благословенной родины».
Мадам Бланш вышла из транса и сказала, что ничего не помнит. Какую-то долю секунды мисс Рейнберд колебалась. Неловко все-таки вот так прямо указывать на дверь. Конечно, можно относиться ко всему этому как к невинному развлечению, в котором есть и приятные, и неприятные моменты, но продолжать сеансы ради развлечения значило бы уронить себя в собственных глазах. Она налила себе и гостье хересу, вернулась на место, сделала несколько глотков и наконец решилась действовать напрямик:
– Мадам Бланш, я, видимо, должна… Но Бланш сразу ее перебила:
– Нет-нет, мисс Рейнберд, не нужно ничего говорить. Все то время, что пребывала во власти Генри, я чувствовала это. Я пребывала вне своего тела, предоставив его целиком в распоряжение Генри, но я его не слышала. Я слушала только вас.
– Но я ведь ни слова не произнесла, мадам Бланш! – изумилась мисс Рейнберд.
– Вы все сказали – и словами, и чувствами. Это началось, едва я вошла. – Бланш допила херес, поставила рюмку и улыбнулась мисс Рейнберд. – Ваше сознание было для меня как открытая книга. Вы намерены отказаться от моих визитов. Называть причины нет нужды – вы их знаете. – Бланш встала. – Я уже говорила вам, что я бессильна помочь тому, кто не хочет принимать мою помощь. Мне искренне жаль – не себя, но вас и ваших близких. Я ухожу, и не будем об этом больше говорить.
Мисс Рейнберд, расстроганная тактичностью мадам Бланш и пораженная ее проницательностью, пробормотала:
– Поверьте, мне очень, очень жаль. Но так велит мне голос разума.
– Разум неотделим от духа, мисс Рейнберд. А дух наш молчит, пока не настанет час подлинного откровения. Вы предпочли отринуть неведомое. И я за вас даже рада, потому что для определенной категории людей такое решение и является единственно правильным. Прошу вас, не смотрите на меня с таким несчастным видом! – Бланш рассмеялась. – Мне не привыкать. Это мое поражение – не ваше.
Оставшись одна, мисс Рейнберд долго прислушивалась к шуму удалявшейся машины мадам Бланш. Ее вдруг кольнуло острое чувство утраты.