Её слова повисли в воздухе. Я почувствовал, как сердце забилось чаще — не от страха, а от дикой смеси раздражения и чего‑то ещё, чего я не хотел признавать. Ей не хватало благоразумия. Ей просто не хватало мозгов, чтобы понять: иногда бегство — не слабость, а единственный шанс выжить. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта её неподвижность, эта упрямая уверенность в своей правоте — всё это выводило из себя. Она стояла передо мной, словно скала, которую не сдвинуть ни штормом, ни временем. И в то же время я злился на себя. Потому что где‑то за этой злостью таилось другое чувство — то, которое я давно научился глушить. Её судьба стала мне небезразлична. И это было хуже всего.
Мысль мелькнула, острая и ядовитая: «Руки чешутся пустить пулю в лоб — и дело с концом». Тишина между нами становилась осязаемой, наполненной невысказанными словами и невыплеснутой яростью.
— Ты не понимаешь, насколько это опасно! — вырвалось у него хриплым, почти звериным рыком. Кулаки сжались так, что побелели костяшки, а в глазах вспыхнул огонь, которому давно не давали воли. Он впился взглядом в Эвелин, пытаясь прочесть в её лице хоть тень сомнения, — Ты играешь не в покер! Тут ставки — жизни! А ты… ты вся в своём романтическом амбициозном порыве! — каждое слово он выплёвывал, как раскалённые угли. — Свалилась на чёртову голову, глаголешь тут о том, что выходы есть… Со своей тупой решимостью! Трясёшься, как мышь, когда всё выходит из‑под контроля! Как маленький ребёнок!
Тишина после его крика повисла тяжёлая, пропитанная горечью и невысказанной болью. Воздух будто сгустился, стал колючим. Эвелин не отступила. В ее глазах читалась не просто уверенность. Там пылало нечто большее: убеждённость, граничащая с безумием. И, возможно, именно это его так и притягивало — эта безумная, слепая отвага, которой он сам давно лишился.
— Я не боюсь, — произнесла она тихо, но твёрдо. Голос дрогнул лишь на миг — едва уловимая трещина в броне, которую она так старательно выстраивала. Но тут же выпрямилась, словно стальной прут, не желающий сгибаться. — И мы уже не можем остановиться. Это больше, чем просто наша жизнь. Её слова повисли в воздухе, как последний аккорд перед бурей. Он видел, как на долю секунды в её глазах вспыхнула боль — мимолетная, почти незаметная. Но он успел её уловить. Эти слёзы, которые она не позволила себе пролить, немой вопрос, так и не прозвучавший в ответ. Лицо его мгновенно окаменело. Вся прежняя ярость схлынула, оставив лишь ледяную, расчётливую холодность ту самую, с которой он смотрел на мир последние годы.
— Больше, чем просто жизнь, — повторил он, и в голосе зазвучал ядовитый сарказм, от которого по спине пробежал ледяной озноб. — О, как пафосно. Как… по‑детски. Ты хоть понимаешь, что это просто красивые слова? За ними — ничего. Пустота, — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной близости. Теперь его голос стал тихим, размеренным, словно он объяснял очевидное слабоумному ребёнку. — Это значит, что завтра ты можешь проснуться и обнаружить, что твои руки в крови. Что тот милый старичок из соседнего дома, который всегда улыбался тебе, теперь лежит в канаве потому что ты выбрала «большее».
Каждое слово он вбивал точно в цель, наблюдая, как мельчайшие трещины появляются в её броне. — И знаешь, что самое забавное? — его губы растянулись в ледяной усмешке. — Ты всё равно будешь убеждать себя, что поступила правильно. Будешь искать оправдания в «большем благе», в «высшей цели». Но по ночам… по ночам ты будешь слышать их крики. И ни одна молитва, ни одно «я не хотела» уже не отмоет эту грязь.
Он наклонился ближе, почти касаясь её лица, и прошептал с убийственной мягкостью:
— Так скажи мне, сталкер, готов ли твой идеализм к такой цене? Или ты до сих пор веришь, что можно спасти мир, не испачкав рук? Что можно остаться «хорошей», когда вокруг тебя будет гореть ад?
В этот момент Авви, молча наблюдавшая за их перепалкой, переглянулась с Китом. Её взгляд был твёрдым, почти стальным — она отрицательно мотнула головой, без слов давая понять «Даже не думай вмешиваться». Кит лишь тяжело вздохнул, раздражённо стукнув себя ладонью по лбу, будто пытаясь выбить из головы мысль о неизбежном вмешательстве.
Но сдержаться он всё‑таки не смог.
— Послушайте, — его голос прозвучал тихо, но в нём явственно дрожала нотка тревоги, — может, стоит выбраться на несколько дней? Подзаработать, лучше подготовиться… — Он говорил осторожно, словно ступал по тонкому льду, каждый шаг с оглядкой на бушующую между Данте и Эвелин бурю.