Её глаза пылали не только гневом, но и чем‑то ещё. Чем‑то, что он боялся назвать. В этой ярости читалась боль, в этой боли — отчаяние, а в этом отчаянии — неукротимая жажда быть услышанной. Данте медленно поднялся. Каждый шаг к ней был как преодоление невидимой границы. Он подошёл вплотную — так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её дыхание на своих губах, видел, как её грудь поднимается в рваном ритме, как пульсирует жилка на шее. Это пробуждало в нём что‑то первобытное, желание схватить, удержать, сломать… или защитить.
— Я не просто наблюдаю за твоим падением, Эвелин, — произнёс он, и на этот раз голос звучал глубже, тише, почти шёпотом, но от этого ещё опаснее. — Меня бесит то, что ты даже не осознаёшь, как это опасно. Ты слепа. И именно это меня раздражает.
Она встретила его взгляд, и Данте почувствовал, как между ними нарастает натяжение, тонкая грань между холодным разумом и срывом. Он знал, что в своих словах касается чудаковатых границ, но знал, что это единственный способ заставить её упасть.
Эта прямая конфронтация, перевода в более откровенное русло только подстегивала его желание сломить её. Он хотел, чтобы она почувствовала боль, чтобы всё её упрямство рассыпалось, как хрупкое стекло, и в то же время чувствовал то, что не хотел чувствовать.
— Зачем тебе это? — спросила она, глядя ему в глаза. — Ты просто не можешь принять, что кто‑то пытается сделать что‑то хорошее, не так ли? — добавила она, и в голосе прозвучала не только обида, но и что‑то большее — почти мольба. «Пойми меня. Хотя бы раз попробуй понять».
— Хорошее? — повторил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус и находя горьким. — Ты думаешь, что твоя добрая жертвенность спасёт мир? Ты всего лишь пешка, Эвелин. И ты утонешь со своим героизмом, рано или поздно.
— Может, я и пешка, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Но даже пешка может поставить мат королю. Ты заблуждаешься, если думаешь, что сможешь просто взять и убить во мне то, что строилось годами! Ты просто боишься! Боишься будущего, последствий, боишься самого себя! — выкрикнула она, резко встряхивая головой. Волосы взметнулись, на мгновение скрыв лицо, но он успел заметить: в уголках глаз блеснули слёзы. Не пролившиеся — сдержанные, сжатые в комок где‑то в горле. Эвелин чувствовала, как жжёт веки, как подступает предательская слабость, но отказывалась дать ей волю. Только не перед ним.
Эвелин была не просто хрупкой, она была неконтролируемо сильной, и ужасно слабой, что делало её ещё более привлекательной. Но он не собирался подавать ей это на блюдечке. Он видел, как дрожат её пальцы, как напряжены плечи, как грудь поднимается в рваном ритме. Она на грани. Но не отступает. И это… восхищало.
Эвелин сделала шаг вперёд — почти неосознанно, будто её тянуло к нему, несмотря на всё сказанное. Расстояние между ними сократилось до опасной черты, где слова теряли смысл, а оставались только взгляды, дыхание, биение сердец.
— Ты думаешь, я не вижу? — продолжила она тише, но с той же стальной ноткой в голосе. — Ты прячешься за этой маской цинизма, потому что боишься почувствовать что‑то настоящее. Потому что если ты позволишь себе, ты… Она оборвала фразу, не сумев подобрать слова. Но в её глазах читалось то, что она не решилась произнести вслух: «Ты тоже можешь сломаться. Ты тоже можешь нуждаться в ком‑то».
Данте усмехнулся, холодно, почти жестоко. Но за этой усмешкой скрывалось что‑то ещё. Что‑то, что он сам не хотел признавать. — Хорошо, давай. Покажи мне, на что ты способна, — произнёс он, и в его голосе прозвучал вызов. — Покажи мне, что ты не умеешь проигрывать. Разбейся о скалы, маленький сталкер.
Он говорил жёстко, но взгляд — всего на миг — задержался на её губах, на дрожащих ресницах, на румянце, проступившем сквозь бледность. Она прекрасна в своей ярости. Мысль вспыхнула и тут же погасла, но оставила после себя странное, почти болезненное ощущение где‑то в груди.
Эвелин выпрямилась, вскинув голову. Слёзы так и не пролились, испарились, сгорели в пламени упрямства.
— Я не собираюсь разбиваться, — ответила она твёрдо. Между ними повисло напряжение, густое, почти осязаемое. Оно пульсировало, как живое существо. И в этом молчании, в этой опасной близости, что‑то зарождалось. Не любовь — ещё нет. Не нежность — слишком рано. Но искра. Слабая, едва уловимая, но уже ощутимая. Искра, которая могла бы стать пламенем — или сжечь их обоих дотла. Ни один из них не отступил. Ни один не разорвал этот зрительный контакт, в котором смешались вызов, боль, страх и что‑то неуловимо притягательное. Они стояли на краю пропасти, не зная, упадут ли вместе или разойдутся в разные стороны. Но уже понимали: что‑то необратимо изменилось за такой маленький промежуток времени.