— Уходи! — проревел он, когда выстрелы участились, когда тени в масках начали подбираться ближе. Его голос дрожал от напряжения, но в нём не было ни капли сомнения. — Уходи, Эвелин! Сейчас же!
Сквозь шум и смятение она вдруг поняла, если сейчас оставит его, то больше никогда не увидит и эта мысль, эта доля сомнения, эта пропасть между «надо» и «не могу» — разрушала всё, к чему она шла. Всё, во что верила.
— Нет, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, как сталь. — Я не оставлю тебя.
Словно листы бумаги, скользящие по ветру, они пробирались к выходу — два силуэта в хаосе разбитого стекла и грохота выстрелов. Данте двигался механически, отточенными движениями профессионала: пригибался, менял направление, прикрывал собой Эвелин. В груди сжималось непривычное, почти забытое чувство — не страх, нет. Волнение. Оно царапало изнутри, будто кошка когтями, но он давил его, загонял вглубь. Нельзя сейчас. Не время.
Внезапно воздух разорвал выстрел. Пуля ударила в плечо — кожаная куртка взвилась от удара, ткань треснула, а по предплечью потекла тёплая струйка. Эвелин вскрикнула, её глаза расширились от ужаса, но Данте лишь стиснул зубы. Он знал: паника — это смерть. Особенно здесь. Особенно сейчас.
— Бежим! — рявкнул он, врываясь в коридор. Схватил её за руку — пальцы холодные, дрожащие — и потащил за собой. Его шаги были твёрдыми, размеренными, будто он шёл не сквозь ад, а по привычному маршруту.
Когда они вышли на улицу, Данте неожиданно остановился, его сердце упало в пятки. На них натравили охотников за головами. Амбалы в масках, с оружием в руках и черт возьми, казалось, что из ноздрей льется дым, настолько они устрашающе выглядели.
— Они знают, кто мы, — прошептал Данте, впиваясь взглядом в лица. Знакомые. Слишком знакомые. Когда‑то они работали вместе — в те времена, когда он ещё был частью системы, частью машины, пожирающей слабых. Но он ушёл. Решил работать один. И теперь они пришли за ним.
— Что здесь происходит? — голос Эвелин дрожал, но она старалась держаться. Её глаза, широко раскрытые, наполнились тревогой, когда она заметила, как побелело его лицо. — Данте…
Он не ответил. Выхода не было — они попали в ловушку. Круг смыкался, и каждый шаг назад лишь приближал их к краю. И тут раздался голос. Низкий, хриплый, пропитанный ядом и годами невысказанной ненависти. Голос, который заставил Данте замереть на месте, а затем вздрогнуть — едва заметно, но достаточно, чтобы Эвелин это заметила.
— Данте… — протянул один из головорезов, снимая маску. Его лицо было изрезано шрамами, а глаза горели холодным, расчётливым огнём. — Как давно тебя не видели. Мы думали, ты навсегда покинешь этот грешный мир, сукин ты сын. Ты не оставил нам выбора. Теперь ты ответишь за всё, что случилось из‑за твоего дурацкого самовольства. Ты и твоя красавица… День вашей расплаты настал.
Ситуация накалялась, словно сжатая пружина, готовая в любой момент разлететься осколками насилия. Данте, стиснув зубы, оценивал позиции — пути отхода перекрыты, патронов почти не осталось, а эти ублюдки явно пришли не для светской беседы. Он уже мысленно прокручивал варианты: рвануть влево, прикрыть Эвелин, попытаться прорваться… Но не успел он принять решение, как она резко шагнула вперёд. В её руках — потрёпанный блокнот в кожаной обложке, измятые страницы которого хранили то, что могло перевернуть всё с ног на голову. Эвелин держала его высоко, словно знамя, будто этот клочок бумаги был единственным щитом между ними и смертью. Её пальцы дрожали, но хватка оставалась железной.
— Я знаю, кто за этим стоит, — произнесла она, голос звучал тонко, но твёрдо. Она обвела взглядом амбалов — их мрачные, искажённые ненавистью лица, их оружие, их уверенность в собственной безнаказанности. — Мы можем спокойно поговорить. Никто никого трогать не будет. И, может, это будет взаимовыгодное сотрудничество.