Губы сами растянулись в хищной улыбке. Я скользнула в салон, небрежно швырнув сумку с фотоаппаратом на заднее сиденье. Пальцы с лёгким треском впились в руль. Мотор взревел, отзываясь на поворот ключа, и машина рванула с места, подчиняясь моему напору. По позвоночнику пробежала волна острого возбуждения. Каждая деталь складывалась в идеальную картину.
Дорога стелилась под колёса, а я уже видела её — девушку, о которой шла речь. Видела её неосознанные движения, случайные взгляды, незаметные для других мелочи, которые станут моими уликами. В этом была своя эстетика, ловить мгновения, превращать их в оружие. Мотор гудел в унисон с пульсом.
Приехав домой, я замерла в прихожей. Из кухни лилась мелодия, тихая, чуть дрожащая, словно старый винил с поцарапанной дорожкой. Мама. Она стояла у плиты, покачиваясь в такт песне своей молодости, и в этом простом движении было что‑то до боли знакомое, почти забытое.
Я задержала дыхание, боясь нарушить хрупкую идиллию. Улыбка тронула лишь уголок губ — мимолетная, как тень.
— Привет, мам, — прошептала я, проскальзывая мимо.
Она обернулась, хотела что‑то сказать, но я уже поднималась по лестнице. Ступени едва слышно поскрипывали под ногами, отсчитывая секунды между миром внизу и тем, что ждало меня наверху.
Дверь моей комнаты закрылась с глухим щелчком, словно замок на клетке, где томилось моё беспокойство. Тишина навалилась сразу, плотная, осязаемая. Ни звука с улицы, ни отголоска маминой песни, только биение собственного пульса в ушах.
Эта ночь обещала быть долгой.
Я опустилась на край кровати, чувствуя, как холод пробирает до костей. Внутреннее состояние ускользало от определений, оно существовало где‑то за гранью слов, в области инстинктов и предчувствий. Но тело знало больше: мурашки бежали по спине, волоски на руках вставали дыбом, а в груди разрасталось что‑то тяжёлое, липкое.
Предчувствие.
Оно сжимало сердце железной хваткой, будто невидимая рука постепенно затягивала удавку. Я знала: что‑то надвигается. Что‑то необратимое. Не просто неприятный сюрприз или досадная неприятность — нечто, способное расколоть мою реальность на части.
Сердце забилось чаще, кровь застучала в висках. Разум, словно загнанный в ловушку зверь, начал рисовать картины одна мрачнее другой. Образы вспыхивали перед глазами: разбитые стёкла, оборванные провода, пустые комнаты, чьи‑то тени, скользящие по стенам. Я пыталась ухватиться за логику, найти рациональное объяснение своему страху, но алекситимия глумилась надо мной — она лишала меня языка для собственных эмоций, оставляя лишь сырой, неоформленный ужас.
Я стояла на краю пропасти. Каждое дыхание отдавалось эхом в пустоте, словно я говорила в бездонный колодец. А вокруг, будто живой организм, сгущался мрак. Он колыхался, пульсировал, готовился к прыжку. Казалось, ещё миг, и он поглотит меня целиком, растворит в своей непроглядной тьме.
Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль — вот что было реально. Боль и холодный пот на висках. Остальное — лишь игра воображения? Или предвестник катастрофы?
Часы на стене тикали слишком громко. Каждая секунда растягивалась в вечность. Где‑то далеко за окном проехала машина, и этот звук, такой обычный, показался мне криком в безмолвной пустыне.
Что же грядет?
Глава 1.2
Алекситими́я (от др.-греч. ἀ- — приставка с отрицательным значением, λέξις — слово, θυμός — чувство, дословно — «без слов для чувств») - это затруднения в понимании, передаче, словесном описании своего состояния. Человек не может связать переживания, чувства, настроение с определёнными словами.
В переводе с греческого языка термин означает «отсутствие слов для описания чувств».
ИНФОРМАТОР
Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, когда волосы у меня на затылке встали дыбом. В комнате царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и тиканьем часов, будто отсчитывающих последние секунды перед взрывом.
Внутри меня разворачивалась безжалостная борьба. Что‑то медленно поглощало душу, как невидимый паразит, прорастающий корнями в каждую мысль. Страх укоренился в сердце, пустил глубокие щупальца, и внезапно я осознала: какая‑то часть меня уже не принадлежит мне. Она стала добычей этого всепроникающего ужаса.
Я попыталась сосредоточиться на редактировании фотографий. Пальцы привычно легли на клавиатуру, но вместо отточенных движений лишь судорожные нажатия. Щелчок мыши, зум, коррекция, отмена… Снова и снова. Обычно этот процесс занимал час, но сейчас растянулся на четыре мучительных часа бездумного блуждания по ярким кадрам.