— Мы подозреваем одного из «Чёрного Ворона», — заявила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но у нас нет зацепок.
— Знаю, — Ричард ткнул пальцем в стол, словно вбивая гвоздь в дерево. — Они играют в более крупной лиге. Я скажу только одно: если ты кого‑то знаешь из клана, держись подальше. Потому что они не просто убивают. Они ломают. Медленно. Так, чтобы ты сам умолял о смерти.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Где‑то за спиной раздался пьяный смех, звон стаканов, но для Эвелин всё это исчезло. Остался только Ричард, его холодный взгляд и запах виски, смешанный с потом.
Данте наклонился ближе к Ричарду. Его движения были размеренными, почти ленивыми, но в них чувствовалась скрытая угроза — как у хищника перед прыжком. Он думал о том, сколько ресурсов потребуется, чтобы вывести эту паутину на свет. Представлял, как долго Ричард будет кричать, пока кончик ножа будет блуждать по его спине, вычерчивая кровавые узоры.
— Как Костюк вписывался в это? — спросил он, и в его голосе прозвучала сталь.
Ричард посмотрел на них обоих. Его глаза — холодные, как лёд — скользнули по их лицам, оценивая, взвешивая, решая. Затем он вздохнул, понизив голос до шёпота, который едва пробивался сквозь шум бара:
— Он проводил сделки между кланами. Использовал засекреченные маршруты, несколько машин, менял номера, прятал груз в двойных стенках фургонов. Но это игра, в которой все действуют по двойной ставке. Он не знал, на кого работает. Думал, что это надёжно. Думал, что его прикрывают.
Эвелин почувствовала, как внутри всё сжалось. Она слегка наклонилась вперёд, её пальцы впились в край стола.
— Ты говоришь, что Костюк подставлял их?
Ричард усмехнулся — без тени веселья. Его пальцы постучали по столу, выбивая ритм, похожий на тиканье часов, отсчитывающих последние секунды.
— Нет. Он был пешкой. Они знали, что он знает слишком много. И когда пришло время, его убрали. Как убирают всех, кто становится неудобным.
Тишина накрыла их, как саван. Где‑то вдали звенели стаканы, смеялись люди, но здесь, за этим столом, время остановилось. Эвелин ощутила, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила слова Данте: «В этом мире выживает не самый сильный, а тот, кто готов идти до конца». Сейчас она стояла на этой грани — между страхом и решимостью.
— Кто отдал приказ? — спросила она, глядя прямо в глаза Ричарду.
Он покачал головой, его губы скривились в горькой усмешке.
— Даже если бы я знал, я бы не сказал. Потому что правда здесь это яд. И если ты её выпьешь, обратного пути не будет.
Данте медленно выпрямился. Он знал, Ричард не скажет больше. Но он также знал, иногда молчание может быть громче слов.
— У него были секреты, которых он не хотел показывать, — произнёс Ричард, проводя ладонью по лбу. В тусклом свете бара его лицо казалось измождённым, будто каждая морщинка хранила отпечаток чужих тайн. — Он ошибся в свойствах людей вокруг него. Полагал, что его прикрывают, что он незаменим. Но в этом мире незаменимых нет.
— Мы справимся, — произнесла Эвелин, её решительность разгоралась. — Я не могу пройти мимо этого.
Ричард встретил её взгляд. В его глазах мелькнуло что‑то отдалённо похожее на уважение — или, может, просто усталость от бесконечной череды людей, которые приходили с вопросами и уходили с кровью на руках. — Думай дважды, — тихо сказал он. — Далеко не везде ты увидишь людей, как Данте. Большинство здесь либо хищники, либо добыча. И грань между ними тоньше, чем ты думаешь.
Эвелин невольно бросила взгляд на Данте. Он стоял чуть поодаль, но она чувствовала его присутствие, как ощутимое тепло, пробивающееся сквозь холод бара. Он рядом. Пока рядом.
— Я, может быть, принимаю серьёзные риски, Ричард, — сказала она, глядя прямо на собеседника. — Но кого‑то стоит слушать. Даже если это приведёт к пропасти.
Ричард помолчал, затем перевёл взгляд на Данте. Их глаза встретились — два человека, знающие цену словам и молчанию. После долгой паузы он кивнул
— Хорошо. Сначала узнайте всё, а потом поговорим. Я и так рискую, сидя тут с вами.
Эвелин уже направилась к выходу, когда Данте шагнул вперёд. Его голос, холодный и резкий, разорвал душный воздух бара
— Эвелин, подожди.
Она обернулась. В его глазах плескалось нечто неуловимое — смесь ярости, раздражения и чего‑то ещё, чего она не могла назвать. Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она влезла в его мир, полный грязи и кровопролития. Ненавидел за её хрупкость, которая так не вязалась с жестокими реалиями, за её наивность, за доверчивость, от которой у него сжимались кулаки.