Её глаза блестели — не от слёз, а от ярости. Ярости, которая горела ярче, чем страх. Она шагнула вперёд, сокращая последние сантиметры между ними.
Данте ощутил, как её слова осколком разбитого стекла проникают в его сердце, вскрывая раны, о которых он годами заставлял себя не помнить. Они жгли, как кислота, обнажая то, что он так тщательно хоронил под слоями цинизма и злобы. Он знал, насколько мрачны его дни, знал, что убегал от правды — но признавать это было всё равно что вскрыть себе вены.
— Да, и что же? — произнёс он с горечью, и в этом «что же» уместилась вся его ярость, вся боль, всё отчаяние. — Ненавидишь меня за то, кто я есть?
— Я ненавижу, что ты отрицаешь себя, — ответила она, и её голос был тихим, но твёрдым, как лезвие, приставленное к горлу. — Что ты отказываешься увидеть свою истинную сущность вместо того, чтобы бежать от неё. Я здесь, а ты всё ещё боишься. В какой‑то момент ты поймёшь, что бегаешь по кругу.
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ему хотелось закричать. Хотелось схватить её за плечи и трясти, пока она не перестанет смотреть на него этим взглядом.. взглядом, который видел слишком много.
Убей её. Убей эту надежду в её глазах. Убей её веру, её свет, её дурацкую уверенность, что ты ещё можешь быть спасён.
Эта мысль вспыхнула в его сознании, яркая, пугающая, почти сладостная. Он представил, как его пальцы смыкаются на её горле, как она задыхается, как гаснет этот невыносимый свет в её глазах. И в тот же миг его пронзила другая мысль, ещё страшнее: я хочу её убить… или поцеловать?
Что‑то изменилось. Они оба почувствовали это, невидимую связь, протянувшуюся между ними, как натянутая струна. Это был не просто конфликт, не просто противостояние. Это было сродни безумию — тому, что заставляет двух людей тянуться друг к другу, даже если они знают, что это их уничтожит.
— Ты сказала, что не боишься, — произнёс Данте, и его голос стал чуть мягче, но в этой мягкости было больше угрозы, чем в крике. — Но ты не знаешь, с чем ты имеешь дело. О тебе заботятся, и я не хочу, чтобы ты заплатила за мою жизнь.
Он сделал шаг назад, разрывая хрупкое пространство между ними. Ему нужно было отстраниться — физически, ментально, любым способом. Потому что если он останется рядом ещё на секунду, он либо сломает её, либо сломается сам.
Эвелин не отступила. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха — только понимание, от которого ему становилось ещё хуже.
— Я не хочу, чтобы ты меня защищал! — её голос рванулся сквозь тишину, как лезвие сквозь шёлк: острый, звенящий, но в нём таилась нежность, предательская, неуместная, обжигающая. — Я сама смогу справиться, если ты будешь рядом. Это не значит, что я буду в безопасности.
Внутри всё сжалось. Не от нежности. От страха. Настоящего, ледяного, пробирающего до костей. Она вдруг с ужасающей ясностью осознала: она боится его.
Данте повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на дрожащих губах, на расширенных зрачках. Он всё видел. Всё понимал. И в его глазах мелькнуло что‑то тёмное — удовлетворение? Сожаление? Она не могла разобрать.
— Боишься меня? — спросил он тихо, почти ласково.
Этот тон был хуже крика. Он обнажал её слабость, выворачивал её страх наружу.
Эвелин хотела соврать. Хотела сказать: «Нет». Но слова застряли в горле. Вместо этого она кивнула — едва заметно, почти неосознанно.
Он улыбнулся. Не насмешливо. Не зло. Но от этой улыбки ей стало ещё страшнее. Потому что в ней было что‑то… собственническое. Как будто он только что получил над ней власть, и знал, что она не сможет сопротивляться.
— Правильно боишься, — прошептал он. — Но уже поздно.
Но не того Данте она боялась, который смотрел на неё с непонятной тоской, не того, чьи глаза иногда теплели на долю секунды. А другого — скрытого под этой оболочкой. Того, кто жил в тени его души: холодного, беспощадного, способного сломать её одним движением.
Её пальцы дрожали. Она спрятала их в складках одежды, пытаясь унять предательскую дрожь. Надо отойти. Немедленно. Но ноги словно приросли к полу.
— Я… — начала она, но голос предал её, прозвучал жалко, тонко. Она сглотнула, пытаясь собраться. — Мне нужно…
Уйти. Сейчас же. Пока ещё могу.
Но вместо этого она осталась. Потому что где‑то под страхом, под этим животным ужасом, билась другая правда — ещё более пугающая.
Она не хотела уходить.
Мысль оборвалась. Эвелин зажмурилась, пытаясь прогнать видение: его пальцы на её горле, его взгляд — пустой, без тени сожаления. Но следом всплыло другое — ещё страшнее.