— Есть ли способ остановить это без жертв? — тихо спросил он, осознавая, что это вопрос не о том, как остановить самого «Ворона», а как спасти этих детей.
— Возможно. Если тебе удастся собрать команду, способную достать детей из зависимого окружения, и параллельно вывести на чистую воду саму операцию — это может сработать. Но это трудный путь. Очень трудный.
Он сделал паузу, глядя куда‑то сквозь Данте, будто видел перед собой не человека, а призрак прошлого.
— Ты понимаешь, что это не просто операция? Это война. На два фронта. С одной стороны — «Ворон» и его люди, готовые убивать за каждый шаг в сторону их секретов. С другой — сами дети. Они не верят. Они боятся. Они уже научились выживать в этой грязи, и для них любое предложение о спасении — ловушка.
— Если они всего лишь марионетки, то мы должны установить связь с ними, помочь им понять, что есть жизнь вне этого кошмара, — произнёс Данте. Теперь его голос звучал решительно и твёрдо, как никогда. — Я готов идти на риск ради этого.
— Это то, что может привести к хорошему результату, — сказал он тихо. — Но помни: «Ворон» охраняет свои секреты. Каждая душа, которую ты попытаешься спасти, будет под его наблюдением. А он не оставляет свидетелей. Ни живых. Ни мёртвых.
Эти слова ударили, как удар в грудь. Данте почувствовал, как старые шрамы на душе вспыхнули болью — воспоминания о тех, кого он не смог спасти. О тех, кто погиб из‑за его ошибок. Но теперь всё было иначе. Теперь он знал: его цель — не месть. Не власть. Не деньги.
— Если я смогу оказаться между ними и «Вороном», — произнёс он с ледяной решимостью, — пусть так. Я не остановлюсь, пока не освобожу тех, кто потерял надежду. Даже если для этого придётся снова стать тем, кого все боятся.
Свет, пробивающийся сквозь разбитое окно склада, на мгновение ослепил его — но это не был свет надежды. Это был отблеск лезвия, готового вспороть глотку. Данте смотрел на дрожащие лучи, и в его сознании они превращались в кровавые полосы, пересекающие мир.
Он понимал: борьба не «на подходе». Она уже здесь. В нём. В каждом ударе сердца, в каждом вдохе, пропитанном запахом ржавчины и старых грехов. Он не собирался «возвращаться» в тёмный мир — он никогда из него не уходил. Просто на время спрятался за иллюзией искупления.
Теперь маски сброшены.
Нет больше «шанса искупить душу». Есть только долг. Долг перед теми, кого он не смог спасти раньше. Перед теми, чьи лица до сих пор всплывают в кошмарах — искажённые, кричащие, умоляющие.
Он будет сражаться не за детей. Не за их «светлое будущее». Он будет убивать. Убивать тех, кто превращает детей в товар. Кто кормится их болью, как падальщик — падалью.
В его глазах не было тепла. Только холодный, расчётливый блеск — как у зверя, выслеживающего добычу. Он знал: чтобы добраться до «Ворона», придётся идти по трупам. Через предательство. Через кровь. Через собственные демоны, которые уже царапают изнутри рёбра, требуя выхода.
«Искупление?» — мысленно усмехнулся он. — «Искупление — это миф для слабых. Я не ищу прощения. Я ищу расплату».
Каждый шаг будет стоить жизни. Каждая тень новой жертвы. Но ему плевать. Он давно перестал считать. Перестал различать, где кончается он и начинается тьма.
Пусть дети видят его. Пусть боятся. Пусть бегут. Потому что единственный способ спасти их — стереть с лица земли тех, кто сделал их жертвами.
Данте сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль — единственное, что ещё напоминало ему о человечности. Но даже она становилась частью механизма. Топливом для двигателя мести.
Он не герой. Не спаситель. Он — карающий меч. Остриё, которое вонзится в сердце этой гнилой системы.
И когда последний из «Ворона» упадёт, захлёбываясь собственной кровью, Данте даже не остановится. Не оглянется, но это будет его миром, его стихией.
Глава 6. Влюбленность
Влюблённость — это эмоциональное состояние, характеризующееся сильным влечением к другому человеку и стремлением установить с ним глубокую эмоциональную связь.
Эвелин сидела в квартире Данте, прижавшись к стене в густой тени, которую отбрасывали опущенные жалюзи. Вечерний свет, пробивавшийся сквозь щели, ложился на пол рваными полосами — словно кровавые следы, ведущие в никуда.
Она медленно обвела взглядом комнату. Пространство дышало холодом и порядком — безжалостным, хирургически точным порядком. Никаких лишних деталей, никаких признаков жизни. Только тёмные тона, строгие линии, будто вычерченные лезвием. Здесь не было уюта — лишь оболочка человека, привыкшего к насилию, как к дыханию.