На низком столике несколько книг. Потрёпанный Кафка, словно переживший пожар. Бодлер, страницы которого потемнели от времени и прикосновений. Учебник по баллистике - сухое руководство по убийству. Рядом стопка фотографий. На них Данте был другим: молодой, с открытым взглядом, с улыбкой, которую Эвелин никогда не видела. На одной — он в обнимку с парнем, похожим на него как брат, на другой — смеётся, держа трофей, похожий на охотничий нож. Кто эти люди? Где они теперь? Что с ними стало?
В углу, прикрытая небрежно брошенным пиджаком, стояла коробка с бумагами. Эвелин замерла, прислушиваясь к биению сердца. Тишина в квартире была живой — она дышала, шепталась, подталкивала к действию. Пальцы дрожали, когда она приподняла край пиджака. Внутри — вырезки из газет с заголовками о нераскрытых убийствах, карты с пометками, фотографии незнакомых мужчин. На одной из них — человек в дорогом костюме, лицо перечеркнуто красным крестом. Костюк?
Она почувствовала, как страх сжимает сердце, но не отступил — наоборот, разгорался внутри, превращаясь в странное, почти болезненное любопытство. Кто он, этот Данте? Что он скрывает? И почему она до сих пор здесь?
Дверь тихо скрипнула. Эвелин вздрогнула, быстро вернула пиджак на место и обернулась. В проёме стоял Кит — не мальчишка-подросток, а мужчина с жёсткими чертами лица и взглядом, выдубленным годами в пекле их общего дела. Его коротко стриженные волосы, шрам у виска и походка, в которой читалась готовность к удару, говорили о десятках пройденных вместе дорог.
— Ты в порядке? — спросил он. Голос звучал ровно, без лишних эмоций — так говорят люди, привыкшие скрывать чувства за бронёй выдержки.
Эвелин кивнула, но не смогла выдавить улыбку. Кит был не просто связующим звеном с реальностью — он был частью той же системы, что и Данте. Они прошли бок о бок годы, делили укрытия, риски, молчание. Именно он привёз её сюда, в эту квартиру, после того как ситуация стала слишком горячей. А Авви… Авви осталась в мастерской — на всякий случай, чтобы следить за периметром, держать руку на пульсе, быть глазами и ушами там, где они не могли присутствовать лично.
— Я просто… рассматривала вещи, — пробормотала Эвелин, пытаясь скрыть волнение. — Ты поел?
Кит пожал плечами, его взгляд скользнул по коробке с бумагами, затем снова на неё. Он знал. Чувствовал, что что‑то не так, но не задавал вопросов — не его стиль.
— Данте сказал, что вернётся через час, — произнёс он тихо. — Но его нет уже пять.
Эвелин сглотнула. Пять часов. Пять долгих часов, наполненных тиканьем старых часов на стене, скрипом половиц и её собственными мыслями, которые кружились, как стервятники над падалью.
— Он пошёл к старым знакомым, — сказала она, скорее себе, чем ему. — Хочет найти информацию про вербовку. Про Костюка.
Кит хмыкнул. В его глазах мелькнуло что‑то взрослое, закалённое в огне бессонных ночей и грязных сделок.
— Старые знакомые? — переспросил он. — Это те, кто его предавал? Или те, кого он сам предал?
Эвелин не ответила. Она знала: Кит прав. Данте был окружён призраками прошлого. И каждый из них мог стать последней каплей. Она снова посмотрела на коробку с бумагами. На фотографии с крестом. На карты с пометками. В голове роились вопросы.
— Пойду сделаю чай, — сказала она наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тебе сделать?
Кит кивнул, но взгляд его остался настороженным. Он тоже ждал. Ждал, когда тени этого дома раскроют свои секреты. Ждал, когда тьма покажет своё истинное лицо. А где‑то вдали, в мастерской, Авви держала на прицеле каждую тень, каждую подозрительную фигуру, зная: тишина — это не мир, а лишь пауза перед бурей.
Эвелин налила кипяток в две кружки — движение почти механическое, будто она проделывала это тысячу раз. Пар поднялся призрачными завихрениями, на мгновение скрыв её лицо. Она протянула одну кружку Киту, не глядя на него, затем поставила свою на край стола. Чай не согревал. Ничего уже не согревало.
Тишина в квартире давила, словно могильная плита. Часы на стене тикали с монотонной жестокостью, отсчитывая мгновения, которые Данте мог уже не прожить. Эвелин сжала пальцами край столешницы — тёмное дерево, холодное и тяжёлое, как сам его владелец. Оно не лгало. Оно просто было — такое же безжалостное, как человек, который здесь жил.
Она начала медленно обходить комнату, касаясь предметов кончиками пальцев. Каждый предмет — след, каждая мелочь — улика. На столе лежали разрозненные бумаги, но она не торопилась. Любопытство уже давно переросло в одержимость, пульсировало под кожей, как яд, медленно растекающийся по венам.
Склонившись к низким ящикам, она аккуратно их открыла. Внутри — старые корешки книг, потрёпанные, будто пережившие пожар. Но это не имело значения. Её взгляд зацепился за угол файла, торчащий из‑под бумаг, словно пытающийся вырваться на свободу.