Она успела лишь ошеломлённо обернуться.
Руки — тяжёлые, словно отлитые из свинца, — схватили её за плечи и рванули назад. Страх пронзил неистовым холодом, пробрался под кожу, вгрызаясь в кости. Но инстинкты сработали моментально. Она извивалась, билась, как пойманная птица, пальцы впивались в чужие запястья, пытаясь разорвать хватку.
Бесполезно.
Их сила превосходила её. Они были громоздкие, от них несло потом, железом и чем‑то ещё — гнилостным, как запах разлагающейся плоти. Их движения — отточенные, без намёка на сомнение. Люди, привыкшие ломать. Люди, для которых убийство — рутина.
Один из них резко ударил её ребром ладони по затылку. В глазах вспыхнули огненные круги, а в ушах зазвенело так, что на мгновение она потеряла ориентацию в пространстве. Голова мотнулась вперёд, подбородок врезался в грудь, а в рот хлынула тёплая солоноватая волна — она прикусила язык. Кровь наполнила рот, стекая по подбородку.
— Не дёргайся, — прошипел второй, с лицом, изрезанным шрамами. Его дыхание, пропитанное запахом табака и гнилых зубов, обожгло ей щеку. — Чем меньше будешь сопротивляться, тем медленнее умрёшь.
Он схватил её за волосы, рванул вверх, заставляя встать на цыпочки. Эвелин вскрикнула — боль пронзила череп, будто раскалённый гвоздь вошёл в мозг.
— Кричи, — усмехнулся первый, наклоняясь ближе. Его глаза, пустые и холодные, как у рыбы, смотрели на неё без тени сочувствия. — Кричи так громко, как сможешь. Никто не услышит.
Второй нападавший достал из кармана тонкий кожаный ремешок. Его пальцы ловко скрутили узел, а затем резко затянули вокруг её запястья. Он дёрнул сильнее и из горла Эвелин вырвался сдавленный стон. Её швырнули на пол. Колено одного из нападавших вдавило её грудь в холодный паркет так, что рёбра затрещали. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие. Перед глазами поплыли чёрные пятна.
Где‑то вдали Кит завершал последнюю проверку — он отправился на разведку по периметру квартала, чтобы убедиться, что за квартирой не ведётся наблюдение. Данте настоял: «Нужно знать, где может ждать ловушка». Кит молча кивнул, взял пистолет, проверил обойму и вышел, не проронив ни слова. «Пусть он не вернётся. Пусть найдёт причину задержаться. Пожалуйста», — мысленно молила она, хотя знала: когда Кит поставит точку в своём обходе и направится к дому, он не заметит ни тени сомнения. Он войдёт, увидит, что происходит, и бросится в бой.
В панике и хаосе, наполненном хриплыми выкрикиваниями похитителей и звоном разбитого стекла, Эвелин судорожно огляделась. Взгляд зацепился за стеклянный куб на столе — грани сверкнули, словно острые зубы хищника. Стиснув зубы до скрежета, она рванулась вперёд, схватила его и, не раздумывая, с яростным рыком обрушила на лицо ближайшего нападавшего.
Удар вышел жёстким, сокрушительным. Стекло с хрустом врезалось в кожу, разорвало щёку до кости, вспороло бровь. Горячая кровь хлынула потоком, заливая глаз, стекая на шею. Вопль боли, пронзительный и животный, ударил по ушам — и на миг стал для Эвелин музыкой, глотком воздуха в удушающей тьме.
— Сука! — взревел раненый, хватаясь за лицо. Пальцы скользнули по осколкам, вонзились глубже, раздирая раны ещё сильнее. — Я тебя… я тебя на лоскуты…
Но его угрозы потонули в новом взрыве насилия. Двое других набросились на Эвелин с неистовой жестокостью, словно голодные псы на добычу. Грубые руки вцепились в запястья, выкрутили до хруста суставов. Боль вспыхнула огненной волной, пронзила до самых плеч, заставила вскрикнуть — но она не сдалась.
— Отпустите! — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. Голос дрожал, но в нём ещё жила ярость. — Я вам…
Ответ пришёл в виде тяжёлого удара кулаком в живот. Воздух вышибло из лёгких, тело скрутило спазмом. Она согнулась, но устояла на ногах — и тут же получила второй удар, в висок. Мир взорвался искрами, голова мотнулась в сторону, а в ушах зазвенела глухая пустота.
— Хватит… — прошептала она, и в этом слове смешались ненависть, отчаяние и что‑то ещё — слабое, дрожащее, но живое. — Пожалуйста…
Это было не мольбой о пощаде — это был крик из последних сил, попытка удержать разум на краю безумия. Она не просила милости. Она просила времени. Времени, чтобы собраться. Чтобы ударить снова.
Давление со стороны похитителей нарастало, словно буря, готовая обрушить на прибрежный город стены воды и разрушения. Они налетели на неё с неистовой, звериной жестокостью — не как люди, а как механизмы, запрограммированные на уничтожение. Эвелин ощутила, как грубые, липкие от пота руки вцепились в её запястья, сжали с такой силой, что кости затрещали, будто пережатые тисками. Боль пронзила до самых плеч, разлилась по венам огненной рекой, и на мгновение она почувствовала себя не человеком, а куском мяса, который рвут на части.