— Сдавайся, — прошипел один из них, и его голос был как скрежет ржавого лезвия по камню. — Всё кончено.
Но она не ответила. Только стиснула зубы так, что в висках запульсировало.
Грубое движение — и её швырнули вперёд. Она упала на холодный бетон с глухим стуком, затылок врезался в твёрдую поверхность, в глазах вспыхнули ослепительные искры. Мозг на миг отключился, а когда сознание вернулось, она ощутила, как ледяной пол впивается в кожу, высасывая тепло, оставляя на теле следы унижения, будто клейма.
«Встань. Встань, чёрт возьми!» — билось в голове, но тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы скользили по грязному бетону, пытаясь найти опору.
Они снова навалились на неё — тяжёлые, как могильные плиты. Грубые ладони впились в плечи, прижали к полу так, что рёбра затрещали. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, а в горле встал ком, мешающий дышать. Эвелин попыталась закричать, но из груди вырвался лишь сдавленный стон.
В этот момент она подумала о Данте.
Не о любви — ещё нет. Не о нежности, не о тёплых чувствах. Всё это казалось сейчас чем‑то далёким, почти нереальным в этом аду боли и отчаяния.
Только о холодной ярости, которая всегда жила в его глазах. О той безмолвной решимости, с которой он шёл по трупам, не оглядываясь. О том, как он говорил: «Если ты не уничтожишь их первым, они уничтожат тебя».
Но в памяти всплыло его лицо — не холодное, не безжалостное, как обычно, а то, редкое, когда он смотрел на неё иначе. Всего на миг, в полумраке кабинета, когда она случайно поймала его взгляд. В нём не было привычной стальной отстранённости, лишь что‑то неуловимое, почти человеческое.
«Почему я вспоминаю это именно сейчас?» — мелькнуло в голове, но тут же растворилось в новой вспышке боли.
«Он бы не сдался. Он бы рвал глотки, пока не остался бы один».
Она пыталась ухватиться за образ Данте — не за его жестокость, не за ледяную решимость, а за тот мимолетный проблеск чего‑то иного. За то, как он однажды задержал руку у её плеча, прежде чем уйти. За то, как его голос на секунду дрогнул, когда она сказала, что готова идти до конца.
Эти воспоминания были как крошечные островки тепла в океане ледяной боли. Они не заглушали страдания, но давали ей точку опоры — не только в его силе, но и в чём‑то большем, неуловимом.
Её сердце колотилось, как кулак, разбивающийся о стену. Каждое движение стало актом не просто сопротивления — а свирепой, животной преданности самой себе. Она не собиралась становиться жертвой. Не собиралась быть тем, кого сотрут в пыль. Боль не утихала. Она по‑прежнему разрывала тело, заставляла мышцы дрожать, а разум — метаться в поисках спасения. Но теперь к этому хаосу примешивалось что‑то новое — робкое, почти запретное чувство.
Эвелин рванулась вверх, выкручиваясь, как змея, кусаясь, царапаясь, не думая о боли. Один из нападавших получил локтем в челюсть — хрустнул сустав, он отшатнулся, выругавшись сквозь зубы. Другой схватил её за волосы, рванул назад так резко, что кожа на затылке затрещала, а из глаз хлынули слёзы. Боль была ослепительной, но она не закричала. Только зашипела сквозь стиснутые зубы:
— Я вас всех… убью.
Её рука нащупала осколок стекла — холодный, острый, как клык. Пальцы сомкнулись вокруг него, кровь потекла по запястью, но она даже не почувствовала этого. Только крепче сжала.
Похитители снова бросились на неё, но теперь она была готова.
Каждый удар, каждый крик, каждое движение — это был не просто бой. Это было заявление.
«Я не ваша добыча. Я не ваша жертва. Я — это я. И я не сдамся».
Когда один из них наклонился слишком близко, она вонзила осколок в его шею. Кровь хлынула горячей волной, заливая пальцы, но Эвелин не отпустила. Только надавила сильнее, чувствуя, как под её рукой пульсирует жизнь — а потом замирает.
Он рухнул на пол, а она осталась стоять, покрытая кровью, потом и грязью, но с огнём в глазах.
«Данте… ты бы гордился?» — мелькнула мысль.
В один миг всё погрузилось во тьму. Эвелин лишь почувствовала тупой, сокрушительный удар по голове — будто молот обрушился на череп. Сознание померкло, а в последний миг перед глазами вспыхнула абсурдно мирная картина: тёплая постель, мягкий плед, тишина… Не этот ад.
Очнулась она в полутёмной, душной комнате. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом плесени, сырости и едкого машинного масла. Сознание возвращалось медленно, кусочками: сначала — пульсирующая боль в затылке, потом — ощущение жёсткой поверхности под спиной, затем — леденящее понимание: руки и ноги плотно стянуты.