Но сколько времени это займёт? Час? День? Неделю?
Он посмотрел на окровавленный лоскут ткани в своей руке.
Эвелин, в это же время...
— Скажи нам, что ты узнала о Костюке, и, возможно, это будет менее болезненно, — прошипел он, поднося к её запястью короткий металлический предмет.
Эвелин даже не успела вздрогнуть — резкий удар обухом ножа по кисти заставил её вскрикнуть. Кость хрустнула, пальцы онемели, а в глазах потемнело от вспышки боли.
Похитители не ждали ответа. Первый схватил её за волосы, рванул голову назад так, что захрустели позвонки. Второй без лишних слов провёл лезвием по предплечью. Неглубоко — просто чтобы кожа разошлась, а кровь выступила алыми бусинами, затем струйкой потекла вниз, собираясь в лужицу на грязном полу.
— Ну как, вспоминается что‑нибудь? — рассмеялся первый, наблюдая, как она дёргается в его хватке.
Они действовали методично, словно выполняли рутинную работу. Один держал, другой резал — не хаотично, а с холодной расчётливостью, будто выводили тайные знаки. Каждый порез — как удар молота по наковальне её воли. Каждый вопрос — гвоздь, вбиваемый в сознание.
Эвелин чувствовала, как тело превращается в один сплошной сгусток боли. Кровь стекала по ногам, оставляя липкие следы на полу. Запах железа заполнил ноздри, пробрался в горло, вызывая тошноту. В ушах стоял звон, перемежаемый глухими ударами сердца.
Первый похититель отпустил её волосы только для того, чтобы с размаху ударить кулаком в живот. Воздух вышибло из лёгких, она согнулась, но они тут же дернули её обратно, удерживая в вертикальном положении.
— Не смей отключаться, — процедил один из них, хватая её за подбородок и заставляя смотреть прямо в глаза. — Мы ещё не закончили.
Второй достал щипцы. Холодный металл коснулся кожи на предплечье, затем резко сомкнулся, вырывая кусок плоти. Эвелин закричала — на этот раз не сдержавшись. Звук её голоса эхом отразился от стен, но никто не пришёл на помощь.
— Вот так, — удовлетворённо кивнул первый. — Теперь ты нас слышишь?
Они продолжали. Один за другим — удары, порезы, сдавливания. Её одежда превратилась в окровавленные лохмотья. Кожа покрылась сетью порезов, синяками, кровоподтёками. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием — мышцы дрожали, суставы ныли, кости будто ломались изнутри.
В какой‑то момент она перестала чувствовать боль как нечто отдельное. Всё слилось в один бесконечный поток мучений — тело больше не принадлежало ей, оно стало лишь объектом их жестокости.
«Пожалуйста… хватит…» — мысленно взмолилась она, но вслух не произнесла ни слова.
Её похитители продолжали. Один из них схватил её за плечи, с силой прижал к стене. Другой поднёс лезвие к её горлу.
— Последний шанс, — прошептал он, проводя остриём по коже так, что выступила тонкая струйка крови. — Или мы начнём вырезать ответы прямо из твоего мяса.
Эвелин закрыла глаза. Сил сопротивляться больше не было. Всё, что она могла, — ждать, когда это закончится. Когда боль наконец поглотит её целиком и освободит от этого ада.
Но они не давали ей уйти. Каждый раз, когда сознание начинало меркнуть, они возвращали её обратно — ударом, щипом, резкой болью. Они не хотели её смерти. Пока не хотели.
Она чувствовала, как её воля растворяется в этом потоке страданий. Как последние крупицы сопротивления тают, словно лёд в кипящей воде.
И где‑то на краю сознания, сквозь пелену боли, она поняла: если это продлится ещё немного — она сломается. Обязательно сломается.
Глава 6.2
«Я не герой и не злодей. Я — последствие. То, во что превращается человек, когда город отнимает у него всё, кроме ножа и злости»
Дни слились в один бесконечный кошмар.
Эвелин уже не могла сказать, сколько времени прошло. Часы, минуты, сутки, всё потеряло смысл в этом замкнутом круге боли. Она перестала считать удары, порезы, ожоги. Тело превратилось в сплошную рану, разум — в тёмный лабиринт, где эхо криков звучало громче мыслей.
Они не давали ей спать. Не давали отключиться. Холодная вода в лицо, резкие толчки, едкий запах нашатыря — каждый раз, когда она начинала проваливаться в спасительную тьму, её вырывали обратно.
— Ты ещё с нами, малышка? — хрипло смеялся один из них, проводя лезвием по её предплечью. — Вот и хорошо. Мы ещё не закончили.
Она больше не пыталась сопротивляться физически. Силы давно иссякли. Но внутри, за пеленой агонии, тлел огонь, не надежды, нет. Ярость. Чистая, беспощадная, как кислота, разъедающая всё, кроме желания выжить. Выжить — чтобы они пожалели. Чтобы однажды она смогла встать перед ними и показать, что их усилия были напрасны.
Каждый раз, когда сознание Эвелин начинало ускользать в спасительную тьму, они останавливали её на краю. Не из милосердия — из холодного расчёта. Она была им нужна живой. Пока.